Светлый праздник бездомности,
тихий свет без огня.
Ощущенье бездонности
августовского дня.
Ощущенье бессменности
пребыванья в тиши
и почти что бессмертности
своей грешной души.
Вот и кончено полностью,
с этой маленькой повестью
наших судеб и дней,
наших дней, перемеченных
торопливой судьбой,
наших двух переменчивых,
наших судеб с тобой.
Полдень пахнет кружением
дальних рощ и лесов.
Пахнет вечным движением
привокзальных часов.
Ощущенье беспечности,
как скольженье на льду.
Запах ветра и вечности
от скамеек в саду.
От рассвета до полночи
тишина и покой.
Никакой будто горечи
и беды никакой.
Только полночь опустится,
как догадка о том,
что уже не отпустится
ни сейчас, ни потом,
что со счета не сбросится
ни потом, ни сейчас
и что с нас еще спросится,
еще спросится с нас.
Юрий Левитанский
...Небо памяти, ты с годами все идилличнее,
как наивный рисунок , проще и простодушнее.
Умудренный мастер с холста удаляет лишнее,
и становится фон прозрачнее и воздушнее.
Надвигается море, щедро позолоченное,
серебристая ель по небу летит рассветному.
Забывается слишком пасмурное и черное,
уступая место солнечному и светлому.
Словно тихим осенним светом душа наполнилась,
и как сон ее омывает теченье теплое.
И не то что бы все дурное уже не помнилось,
просто чаще припоминается что-то доброе.
Это странное и могучее свойство памяти,
порожденное зрелым опытом, а не робостью-
постепенно воспоминанья взрывоопасные
то забавной, а то смешной вытеснять подробностью. ..
Замылим, потом замолим,
В сонате одни бемоли,
В кабак ли сейчас, домой ли? В шкафу пристанище моли, соседка посуду моет,
Художник рисует море,
всю жизнь он рисует море,
зелено-синее море, атласно-плотное море, солено-горькое море.
Художник мешает краски,
Зеленую с темно-красной,
Вот так вот - почти прекрасно, но всё-таки так бесстрастно, что даже немножко страшно.
Пельмени давно сгорели,
Соседи шуруют дрелью,
Ах, кто бы закрыл бы двери, звонок, я зайду в апреле, вот здесь чуть-чуть акварелью...
Эх, кто бы принес еды бы?
Селедочные ряды бы,
Петрушечные хвосты бы, под каменной серой глыбой художник рисует рыбу.
Соседи за стенкой шутят,
У них несмешные шутки,
Художнику не до шуток, он нежно кисточкой щуплой рисует рыбе чешуйки.
Он чутко дрожит руками,
А рыба бьет плавниками,
Считая всех дураками, плывет куда-то на камень и молвит там по-шакальи:
Художник, в твоей квартире,
(Четырнадцать на четыре)
Теперь поселилось море, солено-горькое море, атласно-синее море.
Живи теперь в нем, не плакай,
грызи по утрам салаку,
* * * Когда-то в утренней земле Была Эллада... Не надо умерших будить, Грустить не надо. Проходит вечер, ночь пройдет - Придут туманы, Любая рана заживет, Любая рана. Зачем о будущем жалеть, Бранить минувших? Быть может, лучше просто петь, Быть может, лучше? О яркой ветренней заре На белом свете, Где цепи тихих фонарей Качает ветер, А в желтых листьях тополей Живет отрада: - Была Эллада на земле, Была Эллада...
Роальд Мандельштам
ФРАНТИШЕК ГРУБИН
перевод Юрия Левитанского
ПОЛДЕНЬ
Летит пчела над волнами
клевера, пахнет где-то
рекой, как в прошлое лето
и как через сотню лет.
Глубокое небо над нами,
и жизнь – как пчела в полете –
летит, но в конечном счете
не чтоб долететь, о нет,
к далеким пределам дней,
где нас давно позабыли, –
а просто, чтоб мы в ней были,
чтоб мы пребывали в ней.
Вера Матвеева
Я в дом войду уставшей,
Похожей на вопрос,
Но чуточку грустней...
И две зелёных чашки
Поставлю на поднос :
Тебе и мне,
Тебе и мне...
И приоткрою двери,
Чтоб падал мягкий свет,
А в комнате темно...
И плюшевые звери,
Тебя покуда нет,
Поговорят со мной,
Поговорят со мной.
Потом и ты возникнешь
Из тишины ночей -
Причудливая тень -
И удивлённо вскинешь
Полосочки бровей:
Словами - лень,
Словами - лень.
И я наполню чашки,
Мы будем пить с тобой
Зелёный крепкий чай,
И ты обид вчерашних
Заплаканную боль
Не замечай,
Не замечай.
И пусть часы и годы
Уносят стрелки прочь,
А нам-то что с тобой :
Земная ль непогода
Иль неземная ночь
Над головой,
Над головой?
А нам с тобой не страшно,
И с нами за столом
Беседа и свеча...
И из зелёных чашек
Мы, обжигаясь, пьём
Зелёный чай,
Зелёный чай.
А нам с тобой не страшно,
И с нами за столом
Беседа и свеча...
И из зелёных чашек
Мы с наслажденьем пьем
Зелёный чай,
Зелёный чай.
* * *
Мы эту лампу жгли по вечерам.
На книги липла тьма, склоняясь ниже
пред чайником, что волю дал парам,
и тусклым блеском чемодана в нише.
Испуганный огонь моргал, рябя.
Друг провод поправлял, и было ново,
ночь и сугробы позабыв, себя
самих узреть из времени иного.
Оно настало. И душа дотла
плоть пережгла отринувшему честно
лагуну севера жильцу, вчера
здесь жившему. И комната исчезла.
Ещё мерцает чайник. Шлют привет
открытка, абажур и книги сверху.
Нет больше стен. И только прежний свет,
благодаря за всё, что было, светит.
Томас Венцлова