Как оказалось, мои демисезонные берцы вполне пристойно смотрятся с демисезонным черным пальто. Образ, конечно, создается странноватый, ну да и ладно. Я боялся, что такое сочетание будет выглядеть глупо и диссонансно, однако же, в целом, это выглядит скорее гармонично. А погоды весной стоят такие, что в берцах ходить лучше всего – отличная иллюстрация к высказыванию «Танки грязи не боятся».
И – резкая смена темы. Однако же в электронных книгах есть еще один маленький плюс (не то, чтобы для меня это было так уж актуально – скорее просто подумалось) – ты можешь читать сколь угодно низкопробную литературу, и никто тебя в этом пристрастии не уличит, если только не залезет в твой компьютер – по дому не лежат книги, которые ты читаешь, а есть всего лишь два агрегата, на котором хранятся электронные тексты: нетбук и стационарный компьютер.
Когда-то как следует подумав (сам в шоке) – я, подарив одну руну «иса», начал желать себе на шею такую же – реально успокаивает и нормализует, отличный такой ингибитор. Тогда же, словно ответ на эту мысль был разговор с братом о руне «ансуз». Одно время было стойкое ощущение, что некоторые персоны стоят на грани того, чтобы начать меня делить. Правда, такой акт ни для меня, ни для них не имел бы особого смысла. Второй вопрос – ну, мог бы я их в паре носить? Вот Кира же две руны носит, и никто пока от этого не умер.

Ты держишь его у самого сердца слева,
Свой телефон, в кармане куртки, но вот…
Зачем он тебе, снежная королева?
Ведь он не позвонит больше, не позовет.

Движешься дальше, как в важном танце,
Медленно и степенно, не потеряв лицо.
Ты и себе не в силах еще признаться,
Как ты была очарована подлецом.

Жмешь на «делит», пряча улыбку злую,
Есть с кем в ближайший вечер идти гулять,
Лишь бы забыть – он видел тебя другую,
Но не забыть – уходишь в слезах опять.

Да, он не стоит каждой твоей слезинки,
Путь ваш совместный кончен обрывом вновь.
Что говорить, там, где вместо сердца льдинка,
Разве могла пытаться родиться любовь?

Феникс сгорел, но пепел – всего лишь плата…
Да, ты платила за эту игру сполна.
Ты не была наивна. Мечты утрату
Ты не простишь. Но будешь ли прощена?
28.12.2013

— Что скажешь, отрок? Как тебе магия?
— Ха! Магия шмагия… Это вам все Цетинка наболтала! Так и я могу!
Нахал! Даже поблагодарить забыл.
— Можешь? Отчего ж за корягу взялся?
— Ну… — смутился юнец. — Ваша правда. Не мой день сегодня. Но вы то — настоящий колдун! Малефик! Могли бы их…
В следующий миг Андреа ласково ухватил грубияна за ворот рубахи. С вкрадчивостью хищника заглянул в глаза.
— А ты, мой юный друг, хотел, чтобы я их убивать начал? Всерьез? — шепотом осведомился он. От этого шепота вороны, кружившие над ивой, сбились в клин и дернули куда подальше. — Магии ему, сукину сыночку, захотелось! Это люди, понял? Лю ди! Дураки, конечно… Убивать их за дурость? Портить? Глазить?! Они ведь за детей переживают. У этого, с топором, дочка пропала! Эх ты… магия шмагия… (с) Г. Л. Олди

Локи, я догадываюсь, что, начиная эту интригу, ты не хотел мне беды. Никто же не виноват в том, что мы представляем из себя именно то, что представляем, и даже легкая сумасшедшинка в характере существа, бросившего связь, становится мучительно привлекательной. “Я не могу без тебя” - пустые слова, представляющие собой по большей части ложь. Я могу жить сколько угодно без кого угодно. Сейчас – это просто фаза, и я тихо схожу с ума, а ты довольно киваешь головой и заразительно хохочешь.
Я тоскую по каждой возможности быть рядом, и сапфиры заменили собой гранаты и рубины – широко распахнутые синие глаза, такие красивые, такие яркие. Потом, возможно, все забудется, сейчас же дух захватывает от этих глаз, от этой улыбки, опять и опять. И я не могу держать себя в руках, это мучительно и даже немножечко страшновато.
Странный, сюрреализма полный сон всего лишь говорит о том, насколько я боюсь его потерять. Это было мучительно, как и развязка – очередная запланированная игра, которая сорвалась, но, тем не менее, просто возможность побыть рядом, говорить, касаться – это очень важно, на самом деле, и игра… Что ж, игра… Успеем. Еще успеем.
Я понимаю, что ничем хорошим подобное отношение закончиться бы не должно, но пока моя игра вполне себе созидательна, и дела наши общие, вроде бы, неплохи. У нас есть общие интересы, общее дело, вообще много общего. Просто иногда все это становится фактически не важным – наше совместное прошлое, наше совместное будущее, остается только высокая, щемящая, пронзительная нота настоящего, истинного, мощного, с легким привкусом боли и ароматом печали.
Все чаще я задаю себе вопрос – ну почему два человека должны играть в кошки-мышки, изображать чувства, которых нет, скрывать чувства, которые есть, и все, вроде бы, ради того, чтобы сохранить лицо, а на самом деле – из-за неуверенности, нежелания выглядеть глупо и смешно – ну да, да, сохранить лицо при любых обстоятельствах. А зачем, если чувства при таких играх тускнеют и гаснут? Нет ответа.

Андреа Мускулюс ограничил завтрак древесными устрицами, бриошью «Dofine» и глотком белого с тмином. В освободившееся время он успел трижды «обнюхать» сбрую, снаряжение и окрестный Филькин Бор на предмет вредоносных флюидов, порчи и засад бунтовщиков. Последнее, конечно же, было излишним. Присутствие в лагере Просперо Кольрауна, боевого мага трона, и отряда лейб стражи во главе с капитаном Рудольфом Штернбладом — все это делало рвение молодого колдуна пустой тратой маны. Политическая обстановка в государстве также не сулила сюрпризов. Дворцовые прогносты из академии «Златой Кочет», все как один, клялись головой, что сословия благоденствуют, завистники бессильно скрежещут, а многочисленные бастарды доброй волей подписали отказ от претензий на престол Реттии.
Однако Андреа привык скрупулезно относиться к своим обязанностям. Из за чего, в значительной степени, лейб малефактор и положил на него глаз. Но положил совсем не так, как делал это в иных случаях. Доброжелательно, можно сказать, положил. Испросив предварительно дозволения у «коллеги Просперо», перед отъездом охотников из столицы:
— Вы не против, дорогой друг?
— Разумеется, дорогой друг!
— А что, дорогой друг, скажет на этот счет ваш протеже?
— А кто его, дорогой друг, станет спрашивать? (с) Г. Л. Олди

За минувшее время здесь мало что изменилось. Потолок украсили тележными колесами, чучело Янкеля Призрака запенили на ростовой портрет императора Пипина Саженного. Добавились два зеркала в прихожей, по бокам гардероба: одно обычное, где отражались люди, еще не утратившие человечий облик, второе же отражало игисов, спектрумов и прочих ламий, заверни они сюда хлебнуть пивка. Кстати, удобно. При входе и выходе можно лишний раз удостовериться, жив ты или уже не вполне. Главное, спьяну зеркала не перепутать. Рядом висела верительная грамота. Пергамент, мелко исписанный вязью каллиграфа, гласил, что в «Хромом Мельнике» правом убежища и беспрепятственного допуска пользуется любое создание, желающее подкрепить Силы телесные и духовные. Лишь бы присутствие и наклонности оного не были помехой остальным посетителям.
Выполненный алой тушью постскриптум напоминал: «Клиенты в меню не входят!» (с) Г. Л. Олди

Сидели с ребятами в сети, как обычно, одновременно занимались несколькими делами, заодно посмотрел, как один из самых молодых моих друзей – интриганов и негодяев, общается по сети. И стало мне от этого наблюдения, честно говоря, довольно-таки гадко. И ведь я понимаю, что так бывает у всех людей, у меня тоже – с кем-то хочется общаться, с кем-то – не хочется, на кого-то есть время, на кого-то – нет. Но все это – мысли всего лишь, и мысли, которые не способны меня утешить.
Может быть, я бешусь так только потому, что со стороны такое отношение к собеседнику один к одному напоминает, как относятся ко мне, с такой же моей реакцией, с такими же результатами, и я перестаю чувствовать себя эксклюзивно несчастным существом, а просто чувствую себя человеком, на которого кому-то невзаимно наплевать. Вот это – мой особенный камень преткновения, моя особенная печаль. Но сегодня я смотрю на такую же ситуацию со стороны и молчу.

Я просто хочу попрощаться, ничего другого больше мне не осталось. Надеялся, что этого все-таки никогда не произойдет, но вот… Зря надеялся. Правых и виноватых искать глупо. Так же глупо, как и обвинять кого-то в чем-то. Вообще все глупо, этот такой момент, когда обратно повернуть попросту невозможно. Столько было надежд на будущее, а остается только наше прошлое – позади. Больно терять, да еще как. Но, на этот раз, я этот исход не выбирал.
Понял вдруг, что сказать нечего. Как когда-то, когда расходились в разные стороны со слезами. Мог бы помочь, если бы был внимательнее? Не мог бы. Никто бы не мог. Вокруг же были люди – друзья, которым доверяешь, и все-таки… Иногда никто не может помочь. Или кто-то не хочет такой помощи. Просить вообще обидно как-то, нервно, печально. И унизительно по большому счету. Просто уходить проще. Наверное – проще. Думал – слабость. Да нет, просто – решение.
Память останется. Горькая же это будет память, если честно. Жестокая. Но тут ничего не поделаешь, прощания всегда для меня отдавали ароматом полыни, горечь и терпкий привкус. Помнить – буду, а что еще остается? Мы уже спотыкались о волю, о то, что человек всегда сам выбирает свою судьбу, явно или не явно. Привыкну еще не скоро, привыкать будет гораздо больнее. Хорошего, лучшего с нами уже не случится. Ничего уже не случится. А помнить буду, да.

В ночном клубе я познакомился с двумя дамами. Настроение было не самое плохое, на контакт я пошел легко, и мне в самом деле интересно было общаться с этими барышнями. Чуть позже одна из них ушла, а со второй у нас завязался довольно интересный разговор обо всем на свете, как обычно случается иногда, если люди только познакомились, и хотят узнать друг о друге побольше.
На той девушке был пирсинг с двух сторон область ниже губы, бровь, уши (по нескольку проколов) и этим видимым наличествовавший в ее теле металл не ограничивался. Барышня сказала, что когда ей очень-очень плохо, она идет в тату-салон и что-нибудь себе прокалывает. То есть физическая боль помогает ей избавиться от депрессии. Ну, я знаю, что при помощи боли много что можно сделать. Эту бы энергию – да в мирных целях…
Раньше для меня апофеозом боли были зубная боль и походы к стоматологу. Сейчас лечат без боли, и страх ушел. Я знаю, что может делать боль – снова и снова мы возвращаемся к этому осознанию, но я никогда не использую энергию, замешанную на боли – может быть потому, что моя эмпатия чрезмерно ее усиливает, особенно испытываемую кем-то другим?

Как бы намекает, что все построенные этой компанией дома рано или поздно окажутся под водой.

Очередная игра прошла и закончилась. Неоднозначно, как у нас обычно и бывает. Конечно, хотелось бы несколько больше мастерского внимания, но тут уж никуда не денешься – мастерская группа «Крендель и пендель», полагаю, не слишком дорожит своими ролевыми игроками, считает, что уйдут одни – придут другие. Но, собственно, я хотел совсем о другом здесь рассказать.
Персонаж у меня был не самый простой. Прошедший войну. Убивший ради положения в обществе, любящий, заботливый, циничный и переломанный, тем не менее, повидавший ужасы войны и не боящийся смерти. И именно такой персонаж во время налета террористов испытывает дикий стыд за собственное бессилие, в то время как его великую родину втаптывают в грязь.
Обидно. До слез, до крика, до безумия, но чувство самосохранения все-таки оставляет все как есть. Сейчас главное – выжить, и уже потом, после, будем стараться менять что-то к лучшему. Потому что жить с таким пятном страха и бессилия на душе будет, конечно же, сложно, но можно. Уже потому, хотя бы, что желание людей жить, жизнелюбие способно преодолеть любые оскорбления и человеческие обстоятельства.

- А как он узнал, что это был король-грифон?
- Ну, во-первых, он был в короне и похож на чувака на той старой фреске. И вообще он сам ему об этом сказал...
- А во-вторых, он был с головой орла и телом льва...

Огонь, ветер и лед – все это дает странную, опасную смесь, в случае с нашими играми – нестерпимо чуждую многим, но единственно возможную в нашем случае. Мы можем быть насколько угодно странными, но когда дело касается наших рабочих инструментов – мы выбираем самое лучшее, и при случае изменяем их под себя. Вот только… Вот только твой рабочий инструмент я буду менять так, как посчитаю нужным сам.
Нельзя пытаться использовать тигра и не огрести чего-нибудь здорово неприятного на свою тощую задницу, радость моя. Нельзя недооценивать темное и опасное создание. Впрочем, зачем все эти нравоучения тому, кто все постигает исключительно на личном опыте? Даже видя мою недобрую усмешку, ты ведь не сможешь устоять перед таким изумительным подарком.
Я уже могу ответить на вопрос «зачем мне все это», себе – могу, от всех других отмахнусь, зябко передернув плечами, может быть, еще улыбнусь ничего не выражающей, но совершенно не доброй улыбкой. Как же все это странно – быть таким вот основательно не добрым и все-таки добрым, нежным и жестоким, заботливым и равнодушным. Дуализм в моей природе, ничего не поделаешь.

Наших врачей защищать не надо, они сами кого угодно защитят. Как там говорил драчливый пьяный доктор в старой советской комедии? «Я врач! Я сломаю, я и вылечу!» (с) С. Лукьяненко

Отец Стивена и Грегори до сих пор в городе. Валентина и Бартоломе просили у Жан-Клода разрешения его убить. Жан-Клод сказал, что пожалуйста, если только Стивен и Грегори согласны. Но психотерапевт Стивена думает, что полезнее было бы, чтобы ребята сами разобрались в ситуации. Грегори это прокомментировал так:
- О, так нам самим его убивать?
- Я не это хотел сказать, - ответил ему Стивен.
(c) Лорел Гамильтон

Автобиографическая книга Аллы Дудаевой о Джохаре Дудаеве. На справедливость и объективность оценки никак не тянет, но прочитать эту вещь было довольно познавательно. Не только в плане любопытства на тему войны с Чечней, но еще и понимания, насколько легко русская женщина, жена чеченца, стала фанатичной приверженкой этого народа. Вот это верность, вот это преданность. Ну, человек же сам выбирает, чему/кому быть верным и что/кого предавать. Судя по описанию войны этой женщины, в Чечне все-таки имела место война тейпов за передел власти. Ну, и Россия не могла не вмешаться - а что, нормально, когда посреди страны идут боевые действия? Нет, я не склонен кого-то поддерживать и осуждать. Я про книгу рассказываю. Самое интересное, что я выудил из этого чтения - это вовсе не рассказы о героических сражениях маленькой, но гордой Чечни против огромной, но слабой России. Нет, самое интересное, что я увидел в этом произведении - это любовь к своей стране и фатализм. Нет ничего постыдного в том, что ты любишь свою родину. Как и в том, что не любишь. Любовь, она вообще выше оценочных категорий... Любых. А вот с фатализмом все интереснее. Фатализм ставит человека на грань между верой в свою судьбу и обреченностью. Все описываемые сны, все знаки, которые автор, несомненно творческая натура, видела практически везде. Все это описано ярко, красочно, убедительно, хотя и излишне высокопарно. Да, это было интересное чтение. А вот стихи у госпожи Дудаевой не ахти.

Ну, вот не получается у меня как-то играть злишко. То есть по-настоящему злое, жестокое, неприглядное, не имеющее в душе (или, за неимением души – в сознании) ни одного светлого лучика – не получается. Даже зло может иметь какие-то добрые порывы, как и добро порой добивается своих целей какими-то, может быть, не вполне идеально-добрыми способами. К сожалению, живя в социуме, не стоит выпускать поводья самоконтроля из рук.
Конечно, есть такие роли, играть которые очень не просто. Но при этом, все-таки, имеет смысл помнить, что это игра, и не переносить полученный опыт в свою повседневную реальность. Кто-то скажет, что от такого наполнения ничего страшного не будет, но… Нет – именно что будет, я такое уже видел, так что точно знаю, что говорю.
Что касается игры в зло с моральными ограничениями – то такое видение роли, мне кажется, превращает данную роль во что-то совсем другое, персонаж теряет свои первоначальные черты, и не факт, что приобретает что-то хорошее взамен. Да, руки у меня в этом случае остаются чистыми, и моральное оправдание для, например, недеяния я тоже смогу придумать, вот только что делать с тем, что страдают роль и игра?