Когда-то я прочла замечательную книгу Гэри Чемпена "Пять языков любви", которая в последствии мне очень помогла в общении со многими людьми и, в частности, с отцом. А сегодня я всё утро не перестаю думать о самом желанном, самом сладчайшем для внутреннего моего уха языке - языке душевного родства. И хоть родство это, обозначенное Мариной Цветаевой как "родство по избранию", невероятно тонко, и стало быть в любой момент готово разорваться, я нахожу его единственно возможным для полноценных, гармоничных и счастливых отношений. Это именно та радость узнавания, те эйфория и восторг, о которых очень хорошо сказал в свое время Дмитрий Быков в книге "Эвакуатор":
"Нам так редко и неохотно подбрасывают своих, чтобы мы не понимали, какой ужас - чужие.
В своем все устроено как надо. Такая полнота совпадения невыносима, как чистый кислород:
после этого все оскорбительно и лучше вообще не разлипаться."
Как, ты не знаешь, что такое железнодорожная пауза?..
Впервые в жизни взять гитару в руки и пальцы за ночь до крови стереть.
Смотри. Я знаю, что такое смерть. Еще одно лекарство против скуки…
Впервые в жизни звонкий взять аккорд и слушать тишину, сжимая струны.
Ты знаешь, это словно кровью руны чертить по бессловесной глади вод.
И знаешь, так, играя, вдвое проще закрыть глаза и слушать тишину.
Когда весь город отошел ко сну, а ты впервые вальс-бостонным боем
Молчишь о смерти – это словно водка в два пополудни. Ты меня поймешь.
Мы так привыкли слышать правду или ложь, что слушать тишину ужасно трудно.
Труднее, чем заснуть, страшнее, чем проснуться; но перекрыты легкие дороги.
И мы, уставшие, больные смертью боги, играем тишину дождей и революций.
В этом городе было бы вечное лето и трижды в неделю - дожди. Дожди ночью, днем - империя солнца. Ночью я иду босиком по грязным тротуарам, прыгая в мутные пенящиеся потоки воды, где окурки, пакеты, бумажные комки, сморщенные носки презервативов, палочки от мороженого. Ты идешь рядом, тебе хорошо наблюдать за моими прыжками. Ты вспоминаешь фильм "Босиком по мостовой" и тебе кажется, что у меня и у нее похожие улыбки. Мы заходим в богом забытый двор, где тополя никогда не знали, что такое пила и топор; мы поднимаем лица и видим, как падает дождь, медленно, тянущеся, его хочется рисовать или просто помнить траекторию каждой капли. Наши лица соприкасаются и впитывают запах друг друга. Ты пахнешь запахом моим.
Днем нам сонно и нежно. Какой-нибудь звенящий красный трамвайчик и солнце в наши бледно-зеленые лица. Дребезжит тело, стучат зубы. Дрыньк. Мы смеемся. Мы заехали в волшебную провинцию Тартарары, вокруг стены с кучерявым плющом, лающие собаки, женщины с ведрами, мальчишки с потрепанным мячом, небо в обрывках облачков.
Днем мы в оранжевой полудреме, одним глазом - за тенями на стене, из звуков остался ммммм. Мир - кисель, его можно есть ложкой, в нем можно тонуть мягко-мягко, в нем хорошо так, что хочется прибавить "слишком".
Ты был бы рыжий. Я не люблю рыжих, но тебя я любила бы. Больше чем ангелов и самого. Дальше самого дальнего горизонта. Твое рыжее. Твои индиговые дыхания. Твои пурпурные шаги. Охровые оттиски твоих очертаний. Твои сны цвета слоновой кости. Твое все.
Нас не коснулась бы легенда о вавилонской башне. Не про нас разные языки с разными словами. Не про нас разные языки с одинаковыми словами. Лишь в колыбельных не обязательно понимать, о чем мурлычется.
- а засыпая, я всегда буду знать..
- ..что утром услышу, как дышишь ты
Трогать и не бояться. Выкрикнуть не бояться. Вышептать не бояться. Нет ничего лишнего. Нет ничего слишком. А еще в этом городе было бы вечное лето и трижды в неделю - дожди.
[500x312]