Если закрыть глаза и прислушаться к тишине,
можно услышать - чутко
спит за стеной собака,
ниже - счастлИво,
видно,
оставшись наедине,
громко кричат соседи,
выше - гуляет ветер, а во дворе, однако -
дети
играют в игры. Нервно гудят машины.
МКАД за домами шепчет.
Дальше, за ним - пружиня
на светло-зелёных кочках
стаи несутся волчьи. Дальше - закончен вечер -
ночь и вода.
Но ближе
трассы полны звучанием
шин и мотелей редких, и городов, где эхо.
Ближе - шипенье сварок
строек,
они ночами
не засыпают вовсе,
ближе - под кровлей сосен
белки в парке грызут орехи.

Можно ещё услышать, как ты шагаешь быстро
прямо ко мне, не зная -
где и когда и как же,
как самолёты басом
в небе - сегодня чистом -
что-то поют протяжно...
Всё это очень важно
слышать. Но я включаю
чёрный как смоль телевизор,
нервно кричащий ящик,
и заполняют сразу
время потоки звуков
мне правды не говорящих -
там имена и фразы,
там даже не буги-вуги,
просто наборы лишних
слов, ерунда простая -
шум.

Но зато не слышно
как ветер по крыше ищет,
то, чего не хватает.


[700x437]

[700x437]

Под низким небом серым -
там, где камни
со всех сторон, и ни к чему свобода,
в уставшем городе свинцовом, омертвелом,
казалось мне:
так не хватает кислорода.
Я тёк по улицам его, сдержав дыханье,
в толпе замедленных
и разумом, и телом,
таких же, как и я, немых созданий,
скупых на каждый вдох, на шаг, но что-то
сломало небо.
Ты вошла сквозь стены
и обожгла всё горло, губы, вены
ударом чистого как пламя кислорода.
Он переполнил грудь до боли в рёбрах,
до невозможности ни выдоха ни стона,
и, наконец, взорвался в ней, как порох.
И разметал меня на миллион фотонов.
Его так много, что огнём пылает
закат,
и стёкла плавятся, и тело
назад вовнутрь больше не собраться,
былая сплошность
на микроны разлетелась
и тянется к тебе протуберанцем.
Дрожат от бурь планеты, тают скалы
и в реки превращаются мгновенно...

Вот так бы кислорода много стало,
когда бы ты прошла сквозь эти стены.

Но ты всё ждёшь за ними год от года,
и не хватает
ни тебя,
ни кислорода.

Самый одинокий кит в мире издаёт сигналы на частоте 52 герца, в то время как остальные киты -
на частоте 17-18 Гц (http://www.infoniac.ru/news/Samyi-odinokii-kit-v-mire.html)

Огромен океан. Он дышит.
Он тысячами звуков говорит.
Он отражает небо - всё -
а ниже,
там, в зазеркалье, движется неслышно
большая рыба.
Это я.
Я - кит.

Я - кит.
Не рыба, но почти как рыба,
и я зову тебя издалека.
Услышь скорей! И мы тогда смогли бы
измерить океан до неба.
Либо
меня раздавит океанская тоска.

Я - одинокий кит. И я кричу
тебе так громко, что от крика ломит
всё тело. И близки к параличу
морские звёзды.
Я тебя ищу.
Я - как корабль.
Но океан - огромен.

Я меряю его от жгучих льдов
до пасти алой рифовых кораллов.
Хотя, чтоб заслужить твою любовь,
пока ещё старался слишком мало.
А ты - зовёшь меня? Ты не устала?
Не уставай.
Не прекращай свой зов.

И я найду тебя, моя мечта.
И - пусть ты ни черта меня не слышишь,
ни широта, ни частота не та,
но ты увидишь одинокого кита
и всё же скажешь -
никого
нет
ближе.

infoniac.ru/news/Samyi-odin...-mire.html

Самый одинокий в мире кит посылает свой зов на частоте 52 герца,
но которой другие киты его не слышат. Он - единственный в мире.

На улицах чужих, пока далёких,
где в лужах-блюдцах небо остывает,
твои шаги вливаются в потоки
течения людей, машин, трамваев.
Их звук удваивают бдительные стены,
а по траве, ещё сухой и рыжей,
он переносится практически мгновенно
ко мне.
И я их тоже слышу.
Их звук летит по небу с облаками,
по мокрому асфальту, по газонам,
по гулким крышам, он пронзает камень,
он шевелит немых деревьев кроны.
Шаги всё ближе.
Вот - ещё на метр.
Я чувствую всем напряжённым телом -
вибраций ритм доносит тёплый ветер,
и - у меня в груди,
точнее - слева,
им сердце отвечает ошалело,
стучит под ритм шагов, гудит набатом,
как будто входит в ноги дрожь земная.
Я чувствую, что ты почти что рядом.

Вот только имени пока ещё не знаю.

Ты, как всегда, опять меняешь имя.
Какое постоянство в переменах!
Но я его не спутаю с другими.
Пространства ближе, ближе ежедневно,
они пересекаются почти что -
то ль на Арбате, то ли под Казанью,
я точно знаю -
скоро
я
тебя
увижу.

Вот только, как зовут теперь - не знаю.
[700x466]

ночью приснилось, что сочиняю детскую считалку. Вот такую:

Нашему пекарю - дядьке Самвелу
нравилось кулинарное дело,
каждое утро он будто урок
тридцать три булочки с сахаром пёк.
десять - себе и подруге Настасье
десять - своим дочерям, очень классным,
десять - соседям, по две на семью,
кошке, собаке и соловью,
так как последний особенно пел,
если пёк булочки дядька Самвел.

И, откровенно всем вам говоря,
у голосистого соловья
было всего тридцать три любви -
а без любви не поют соловьи.
И это:
Катя и Надя, Лина и Лида,
Лена и тонкая милая Рита,
Маша и Даша, Поля и Оля.
А из соседей: весёлая Молли,
Валя и Галя, Лиза и Света,
Соня, которая любит конфеты,
Ника и Аня, Лика и Таня,
все они дружно живут рядом с нами.
Ну, и, вдобавок, любил он Лолиту,
а также с тюльпанами Маргариту,
Джульетту, Сюзанну, Изольду, Элизу,
Констанцию и Анжелику - маркизу,
Офелию, светлую Галадриэль,
свисты синицы, если апрель,
мышку, живущую под рябиной,
ласточку, с белой полоскою длинной
и домашнюю белую кошечку Беллу.
Кстати. Она соловья-то и съела.

Тридцать две булочки пекарь печёт,
кошка теперь ему песни поёт.

[466x600]

Заметались ветки цветов в окне -
ждут тебя,
и рассвет картонный горит огнём -
тоже ждёт,
и касания ног твоих ждёт ковёр-
самолёт
в ожидании складки багровых штор,
но не я.

Я так долго ждал, столько зим и лет,
что теперь
стал безмерно стар, нелюдим и сед,
как Эльбрус,
я безумных снов и крестовых карт
не боюсь,
не разбудит больше меня ни март
ни апрель.

Я так долго ждал, что уже забыл -
а чего?
Всё смотрел на знаки моей судьбы.
А зачем?
Я метался раньше по всей Земле
от проблем.
Ни синиц не нужно, ни журавлей,
ни тревог.

Я не жду. Но ждут на окне цветы,
и отсчёт
до чего-то тихо ведут часы.
До чего?
И ещё - внутри голоса звенят
отчего?
Говорят, что где-то вдали меня
кто-то ждёт.

Я не жду. Но начали времена
свой виток,
дни ожидания вышли, их - на-
пересчёт.
Я не знаю, кто ты уже - ни теперь
ни ещё,
но открывается времени дверь.
Ты кто?

Два ангела стояли за плечами.
И тот, что справа, говорил: постой,
люби, борись, ещё не кончен бой.
Любовь - она всегда ещё вначале.
Ведь ты и сам - любовь, а, значит, Бог.
Твори ж свой мир прекрасный, бесконечный!
Светились ярким белым светом плечи,
и звёзды звали выйти за порог.

Но тот, что слева, говорил: послушай,
ты научись себя любить вперёд,
когда тебя любовь наотмашь бьёт,
пускай словами - значит, ты не нужен.
Есть у всего свой мыслимый предел.

Тут поменялись ангелы местами,
и светлый тут же чёрен стал стал крылами,
а тот, что тёмен, сразу побелел

И так сказал: Прости и отпусти.
А жизнь свою опять начни сначала.
Не прикуёшь любовь ни лаской ни печалью,
а только душу разобьёшь в куски.

Но тут другой продолжил состязанье.
Держи её - сказал - ведь, пропадёт.
Ну как ещё докажешь, что ты - тот,
кто предназначен свыше небесами?

И вновь сменились ангелы местами,
и кто тут кто - сам чёрт не разберёт.
Кто правду говорит, кто нагло врёт?
Пойду, налью...
пускай поспорят сами.

И - да. Конечно. Воистину воскресе!

И беги, беги -
хоть на запад, хоть на восток
но везде у тебя внутри этот райский ад,
где цветут цветы и повсюду - незримый Бог,
где текут ручьи и плоды на ветвях висят.

Выбирай любой и в ладони бери скорей,
это всё - твоё, ты же сам сотворил их, но
сразу выглянет тихо
из-за деревьев Змей,
скажет: Взял? А вот это
было
запрещено.

Ну, теперь заплати, раз был так безумно рад.
Вон из сада беги, и всё -
позабудь плоды.
Кто тут Бог, кто тут Змей, где остался сад?
Никого. Нигде.
Это только ты,
всё - ты.

Слышишь рельсы? Это -
сердце твоё стучит.
Шёпот листьев? Это -
течёт в капиллярах кровь.
Ре-минором в кармане звучат ключи?
Так вибрирует в гулкой груди ребро.

Это всё говорит в тебе - и твой Бог, и Змей.
От себя не сбежишь, да и, кстати, кругла Земля.
А вот, ежели бьётся чашка на семь частей,
плачет ворон и воет ветер,
то это - я.

Услышишь, как воет ветер,
закрой засов,
если ворон кричит,
занавесь окно поплотней.
заскрипят половицы -
накрой циферблат часов,
завари себе чай с чабрецом с далёких полей.
Шумно за стенкой -
погромче включи пост-рок,
модный с картинками перелистай журнал,
лампа погаснет - просто полей цветок,
чашку помой, если она черна.
Коль разобьётся чашка - зажги свечу,
капни в осколки и комнаты затвори.
А касанье почувствуешь
холода по плечу,
постель расстели
и рубашку брось у двери,
домового
выгони за порог,
погаси свечу, на плече нарисуй круги.

Но, приснюсь -
вылей чай, открывай замок
и окно,
заведи часы
и беги,
беги.

по заявкам читателей сайта poem4you. А с другой стороны...


Говорит - каппучино, салат и стейк.
А в глаза смотрит так, будто я сейчас же
отпущу ему какой-нибудь тяжкий грех.
Накопил их, пожалуй, немало за прошлый век.
Впрочем, и спросишь - сколько,
навряд ли скажет.

У постаревшего Гумберта грустный вид.
Может, дать ему телефон?
Да - зачем? что толку?
Явно, ему хватило уже Лолит.
Даже во взгляде что-то внутри болит.
Сгрызли Красные Шапочки Серого волка.

Впрочем,
что это я напридумала сгоряча?
Я не Лолита. Давно. И - оно мне надо?
Всё - от нехватки уверенного плеча...
Кстати, если оставит двести рублей на чай,
нужно Мите купить сандалики для детсада.

Так... всё будет... скоро и на покой.
Встал. Ты смотри -
расправляет как крылья плечи.
Странный. Смотрит. Чуть не махнул рукой...
Жалко дядьку.
Ведь, в общем-то, неплохой.
Надо было ему хоть сказать,
что ещё не вечер.

Чудной какой-то сон позавчера, запомнился и не выходит из головы. Вроде как дома я с кем-то о чём-то спорю, расстраиваюсь, не могу найти общего языка, куда-то собираюсь. И вдруг решаю позвонить, беру телефон (не мобильный, с трубкой, хотя у меня дома такого давно уже нет). И, вроде как звоню в какую-то службу психологической помощи, пытаюсь объяснить, что нахожусь в полном недоумении, т.к. не понимаю, что я неправильно такого делаю, и почему меня никто не понимает. Причём как-то так говорю невразумительно, двух слов связать не могу, одни эмоции. И мне женским голосом в трубку говорят "Те, кому ты не нужен, придут и уйдут, а кому нужен, придут и сделают всё, чтобы остаться". И я сразу просыпаюсь. И теперь снова не пойму - если я обращался к своему подсознанию, то, вроде бы, сам себе я такого сказать не мог, потому что это какая-то расхожая банальность, к которой отношусь чрезвычайно скептически. А если это не оно, то что тогда это было?

В почти что пустом кафе на окраине города
в переднике белом
девочка
с милой косичкой из чистого золота
до середины спины
на меня так сочувственно посмотрела:
Что ж ты, дядька, ужинаешь один?
Неужели тебе
так, одному,
не холодно?

И, показалось,
вот - бросит свою работу
и сядет рядом,
согреет руку,
улыбнётся,
уведёт за собой в миражи
взглядом
или мягкого тихого голоса звуком,
трепетным говором
южным
заворожит...

Но тут
я немедленно вспомнил,
что я - счастливый!
Значит, мне совсем ни к чему утешения
от любой.
У меня есть любовь.
Не моя, далеко и - мимо.
И, вообще-то, больше не будет уже со мной.
Только это совсем не беда, что её нет здесь,
всё равно она где-то на свете
есть.
Ни к чему опечаленный взгляд,
прекрасно всё.
ведь не зря ж говорят -
он всегда во мне, её дивный свет...

Девочка
с золотистой тугой косой
грустно-грустно
мне смотрит
вслед.

Ты ощущаешь?
Там, наверху собираются капли
и летят до земли тысячи метров сквозь плотный воздух.
Чувствуешь этот спадающий занавес - как в спектакле?
Капли врезаются в землю и бьются, как бьются грёзы,
в сотни мелких осколков.
А знаешь сколько
ждали берёзы, чтоб в них под корою тонкой
потекла по сонным венам вода живая?
Чувствуешь, как под разбухшею серой плёнкой
влажной земли
новых трав и цветов иголки
вновь просыпаются, кожу семян срывая?
Слышишь, как пульс мой стучит под горячей кожей?
Как он твоё выбивает по буквам имя?
Я это слышу.
Я чувствую всё - от дрожи
веток деревьев до поступи осторожной
лиса, спешащего тропами полевыми,
запах капели и листьев, ещё лишь только
через неделю прорвущихся из-под почек.
И -
почти никому не слышный, но всё же стойкий
шелест весны,
нам невидимой тайной стройки.
Он заряжает пространство и днём и ночью.
А вот твоего я сердца совсем не слышу.
Бьётся ли? Живо ли? Гонит ли кровь по венам?
Ты что-то пишешь в ответ.
Значит - да, наверное.
Только всё реже и реже. Всё тише, тише...
Сердце твоё существует в другой Вселенной.

Ты не грусти там сильно, мой друг далёкий,
что в апреле на улице дождь и слякоть.
Мы с тобою не так уж и одиноки.
Это боги рыдают в небе, а мы - не боги.
Что ж нам плакать?

Я поною и буду шутить. Я - крепкий
(это я пока что без смеха и о приличном!)
Так что, если залезу на табуретку, -
разве только стишок прочитать нимфетке
понесерьёзней
и посимпатичней.
[300x450]
Всё отлично.
Давай, приезжай -
поиграем в игры.
Ты соблазнишь меня взглядом и взмахом юбки
и закрутишь мне мысли простой интригой -
это что там под нею скрыто?
Я буду сутки
думать, гадать и мечтать - что же это было?
Мы в это время обсудим:
в Москве газоны,
интерьер, и дизайны, и Путина, и массонов,
корабли, башмаки и - как колется где-то шило,
психологию, и коллайдер, и - что резонно -
про бозон.
Настанет пора прощаться.
Провожу на вокзал,
мы обнимемся у электрички.
А загадка останется - что ж это было, братцы?
Но, как будто бы станет смелей дышаться.
Не грусти. Я займусь разгадкой.
И -
всё отлично.

“You’re frozen when your heart’s not open“ © неизвестный автор текста песни Frozen

И всё пишут, пишут об одиночестве.
И из камня его портрет высекает каждый.
Всё, как будто, не ново...
Что ж тут морочиться?
Ну и, правда, что о нём нового скажешь?

Больно сначала. Так отмирают нервы.
Ноют. Срочно требуют перемены.
Вспышки надежды и искры веры
прожигают все остальные чувства.
А потом уже и не больно, а просто пусто.
Ты здесь не первый
и не последний,
это клуб - для нас, знатоков искусства
верить в сказки и плыть поперёк природы,
годы
всё тебе со временем растолкуют.
Не ходил бы напропалую, без дороги, не зная броду -
не растратился б подчистую.

Осторожные не рискуют, а сидят в своих огородах.

Говорили же “не ходи“ - что толку?
Говорили - сиди за свои забором.
Слишком тянет кого-то с судьбой поспорить,
отыскать в высокой траве иголку,
постоянно кажется - вот уже, скоро-скоро ...
да, как правило, топчут иголку кони.
Вот тогда затихают с судьбою войны -
ты
находишь себя в темноте спокойным,
просто больше уже не знаешь - сколько
осталось времени,
чтоб успеть.

И - душу откроешь,
обязательно будет больно.
А закроешь её - остаётся только
очень тихая, очень долгая,
мирная и абсолютно безмолвная
смерть.

Ищем словА.
Перекатываем их под нёбом,
чтобы
в них уместить все наши чувства -
от самых главных
до промелькнувших лишних.
Кто бы их понял? Или услышал - кто бы?
Пусто вокруг.

Только спокойные ангелы
молча
сидят на крышах.

Но ты всё равно упорно
утрамбовать пытаешься в строчки
все пять сторон
горя, счастья
и безразличия ночи.
Хочешь наполнить смыслом предельно точным
весь миллион мыслей, в тебе звучащих,
впрочем,
все эти смыслы рвутся в неровные
очень неравные
клочья.
А слов настоящих опять-таки не выходит.
Но кто-то находит их и,
кажется, понимает.
И пишет тебе - наверное,
всё можно будет исправить в мае.
Вряд ли это судьба такая.
Ты позвони мне, ладно?
Ты смотришь,
и прячешься под одеяло срочно,
радости не включая.
Как бы - это не тот...
Это опять не та, что надо...

Ангелы головами качают
и курят нервно,
папиросы свои зажигая
от капель апрельского звездопада.

То, что меня всегда удивляло, наблюдая за окружающими людьми, это то, как процесс увеличения их знаний зачастую приводит к ограниченности во взглядах. Это касается всего - музыки, поэзии, литературы, одежды и многого другого. Казалось бы странно - чем шире кругозор, тем больше хорошего человек должен видеть. Ан нет - нам объясняют, что хорошо, а что плохо и то, что раньше мы считали "своим", ценили и любили, мы начинаем считать чем-то низкопробным, недостойным нашего уровня. Сначала с упоением открываем для себя того же Евтушенко, Полозкову, Кудряшову и т.д., а теперь мы-то знаем, что это не настоящая поэзия, нам же объяснили, что они не внесут уже ничего нового в её развитие, зачем читать? В юношестве восторгаемся "Алхимиком" или "Вероникой..." Коэльо, а теперь нам объяснили, что это ширпотреб, поэтому теперь мы их переросли, больше мы их не любим. И при этом, как ни странно, всё время стремимся оставаться "самими собой", "какие мы есть на самом деле". Вся попса - ниже нашего уровня. Поэтому - да, когда-то, в детстве мы любили В. Меладзе и Антонова. Или "Скорпионс". Или Агилеру. Но теперь об этом стыдно даже говорить. И, вместо расширения интересов и поводов для нашей радости, мы их всё время сужаем и сужаем. Потому что нам стыдно радоваться - ну как же, умные люди нам всё объяснили, что нам надо и что стыдно любить. И потихонечку перестаём быть самими собой.
Нет, я понимаю, в каком-то там возрасте радикально меняются вкусы в еде. Этому есть физиологические причины. А в одежде сами мы пытаемся соответствовать своему возрасту (зачастую считая, что и все остальные должны соответствовать именно ему же). Но почему, узнав и почувствовав что-то новое, мы сразу же начинаем отвергать всё, что любили раньше, это для меня загадка. Я, такой, как я есть, в юношестве очень любил Равеля, Грига, Сибелиуса и Пинк Флойд. И группу Машина Времени и Воскресенье. А теперь я люблю ещё много чего - Лорену МакКенит, Офру Хазу, Лару Фабиан, Шаде, Дайану Кралл, Сплин, Мельницу, Лизу Хейл, Вангелиса, Линдсей Стирлинг и Крис Аивер. И, о ужас! , мне нравится Анна Плетнёва из "Винтажа". Это же пошло! - может быть, скажете Вы. А я скажу - ну, значит, что-то пошлое отчасти есть и во мне тоже, я не отказываюсь от себя. Зато это весело. И ещё люблю читать психологические детективы. В плюс к тому, что любил и раньше. Почему-то я не считаю, что следует себя ограничивать только высокорафинированными книгами и произведениями, которые общепризнанно являются образцами настоящего высокого искусства. Если, конечно, мы от них в свою очередь не отказываемся. Для меня - вопрос, что при этом происходит: мы растём, остаёмся самими собой или "деградируем вверх" и быть собой перестаём.

"Какой большой ветер напал на наш остров..." (с) Н.Матвеева

Ветер грохочет большими шагами по крыше,
ветер стучится руками в балкон беспокойно,
хочет о чём-то сказать, чтобы каждый услышал.
Нам это кажется дикой и буйной игрой,
но
ветер настойчиво будит: послушай, послушай!
я тебе выскажу всё, что я слышал и видел!
Он не отвяжется. Видно, ему очень нужен
ты, как единственный в городе зритель.
Он не может молчать, как кроваво пылали пожары,
как в куски разрывалось внезапно вчерашнее утро,
и как женщины самых родных на войну провожали,
и как ждали назад, ежедневно и ежеминутно.
И как ждут уходящих надолго в забои шахтёров,
и пилотов, всего лишь на час улетающих в дали.
Да как просто волнуются: где ты? вернёшься ли? скоро?
и не могут расстаться: кто скажет, а не навсегда ли?
Ветер стучится в окно, и деревья роняет.
Крыши ему отвечают аккордом оваций.
Ветер нас носит - по краю, по краю, по краю...

А у нас всё - дела.
Мы спешим поскорее расстаться.