[255x550]Слишком людно и душно. Мучительно тянет подняться
И за дверью вагона, к стене прислонясь, закурить.
Там, в вагоне, толкаются, спорят, бранятся,
Здесь - бледнеет над лесом полоска вечерней зари.
Стоя в тамбуре, молча смотреть на мелькание станций
Сквозь дверное окно, и случайно подумать еще,
Что не здесь, на стекле, а на небе написано "Не прислоняться",
Словно к небу действительно можно прижаться плечом.
Красной краской- как будто остывшим закатным багрянцем -
В память тем, кто привык к поездам и полжизни в пути:
Небо - не для того, чтоб к нему прислоняться.
Оно пьет нашу грусть, но само не умеет грустить.
Нам бы встретиться где-нибудь в парке, неловко обняться
И пройтись по изнанке продрогшей осенней Москвы...
Тот, кто вывел по небу суровое "Не прислоняться",
Знал, как падают вверх, в бесконечную темную высь.
[525x700]
[700x525]
[700x543]Я дорожный свой плащ положил бы под голову, даже
Не прося у хозяина ни одеял, ни подушек,
Эта ночь - только ночь, а с рассветом я снова в дороге.
И теперь обо мне только ветер, быть может, расскажет,
Только ветер - попутчик, как в книгах, читающий в душах,
Выбирающий верных ему среди многих и многих.
Просто мы - легкокрылые странники лета, застрявшие между
Двух сезонов, на стыке весны и февральских метелей,
Там лютуют ветра, и в порталах соборов таятся химеры...
Отвори! Я засну у огня, убаюканный ложной надеждой
Сном фрегата, попавшего на безысходные мели,
А наутро уйду петь баллады о чувствах, не знающих края и меры.
Мне не нужно вина, я и так вечно пьян от любви и от горя,
От несчастий и бед, настигающих - самых достойных,
От всего равнодушия мира, от чьих-то бессовестных плутней...
И нельзя удержаться, с законами мира не споря,
Не вступая за то, что не-мы, в бесконечные войны,
Без коня и меча, только с верой, стихами и лютней.
Потому что в цене - только то, что прожито и спето,
Ни гроша за душой, и чужого добра - ни полстрочки,
И к чужому теплу нам уже никогда ни пробиться.
Мы живем - от зимы до зимы, от рассвета к рассвету,
Даже в сердце толпы - будто в самой глухой одиночке,
Потому что сердца, закаленные ветром, не могут разбиться.