Контролируй эмоции, бро, береги нервы.
Сохраняй дистанцию
собственного пространства.
Ни от кого не завись, это всё скверно,
небезопасно и уменьшает шансы
выбраться вверх.
Не выноси суждений.
Слушай рекламу, увеличивай креативность.
Хочешь поймать успех - тренируй терпенье,
надо, чтобы система ровней крутилась.
Главное - слушать TV и играть в игры,
не покидать онлайн и известных правил.
Время придёт - в мозг установят триггер,
так поскорее будущее настанет.
Ставлю биткойн - для нас уже пишут прогу,
скоро начнут тестировать и, наверно,
будет отлично.
Ты только живых не трогай,
контролируй эмоции и береги нервы.

Честно говоря, работы много, а тут ещё – обработка видео с фестивалей, фотографий с концертов, еле успеваю в магазин сходить за продуктами. Иногда так и пьёшь чай безо всего, разве что с какой-нибудь пастилой, пряниками и парой печенек, и всё. Поэтому сплю я в последнее время крепко. Но вчера странные звуки из кухни всё-таки разбудили прямо в 3 часа ночи. Мой домовой - Иннокентий - опять сидел на подоконнике в парадном костюме, рядом с маленьким подносиком, на котором расположились две рюмки, несколько конфет и два кусочка шербета (вот куда они делись!), и хлюпал носом, как будто только что въехал на Запорожце в новый Гелендваген. В руке у него была сувенирная бутылочка португальского портвейна, к которой он периодически прикладывался, минуя промежуточную посуду.
- А правильно! – сказал я. – Из горла оно аккуратнее, меньше испаряется, и рюмки не надо потом мыть. А что, собственно, случилось? Что это за алкоголизм такой одиночный?
- Ты бы оделся сначала, Аполлон! - Иннокентий посмотрел на меня мутным взором и поморщился. – Не видишь, я в костюме, а ты… Как я с тобой разговаривать буду?
- Вот зануда! Жара же! - возмутился было я, но всё же взял из ванной полотенце и завернулся в него, как римский сенатор. – Ну, давай, колись… Что за апокалипсис?
Иннокентий выпрямил спину, принял на секунду гордый независимый вид, но тут же из глаз его потекли два маленьких ручейка, и домовой снова сдулся.
- Я готовился целую неделю! – сквозь всхлипы разобрал я. – Я всё приготовил. Я носки новые надел! Голову помыл! А она … она… А обещала.
- Таааак… - мгновенно оценил я ситуацию. – А она опять пошла гулять по крышам с лифтовым?
- Не знаю я… Может быть… Прислала записку с вороном, написала какую-то фигню.
В записочке аккуратным эльфическим почерком было выведено четыре слова: «Извини, настроения нет, устала».
- Послушай, Иннокентий – я достал с полки бокал, плеснул в него чуть-чуть виноградного сока урожая 2005 года и пристроился рядом на табуретке.
– Чего ты от неё хочешь? Ты взрослый, тебе почти шестьсот, и ты ответственный мужчина. А она маленькая, и вообще девочка. А девочки, они все – что? Правильно, стрекозы. Им постоянно нечего надеть, и поэтому каждый день - семь пятниц. Ну, ты хоть помнишь, как сам-то себя вёл в этом возрасте? Да и за твои-то шестьсот лет это что, первый раз что ли? Нет же?
Иннокентий посмотрел на меня удивлённо:
- То есть ты думаешь, что, если молоток на ногу падает уже пятый раз в жизни, то не больно? И, вообще. Ты на что намекаешь? Да я моложе тебя выгляжу, между прочим! Особенно, если бороду сбрить. И этот, лифтовый, если бы по лесенке на 16-й этаж пешком поднялся, сдох бы. А я за 5 минут дохожу! Потому что он молодой дохляк, а я зрелый спортсмен!
- Спортсмены, между прочим, портвейн из горла не хлещут, - заметил я как бы между прочим.
- Так мельдоний же запретили, – буркнул Иннокентий - а восстанавливаться как-то надо.
- Допинг, стало быть? – уточнил я.
- Угу - подмигнул мне Иннокентий. – Присоединяйся, завтра суббота!
И тут мы задопинговали под полной луной. Утром я обнаружил себя на постели завёрнутым в банное полотенце. На кухне, однако, никаких следов ночного банкета не обнаружилось. Только пустая бутылка из-под сока стояла под столиком рядом с раковиной. Правда, она могла там стоять уже и неделю, я редко обращаю внимание на то, что стоит на полу, если не спотыкаюсь.
- Ну не могло же мне всё это присниться? – подумал я. – Вот, полотенце же! И, вообще. Я ж не пью виноградный сок в одиночестве. Разве что, если депрессия. А с чего ей у меня-то быть? Значит, точно на кухне живёт Иннокентий. Ну, вы же тоже так думаете, правда?

Даже не думай - мир будет жесток и не ласков.
Так жестоко-правдивы бывают наивные дети.
Так жестока любовь на момент окончания сказки -
увяданием красок кончается всё на планете.

Так жестока бывает зима к покалеченным птицам
или женщины - к роду мужскому в неясной обиде.
Мир суров и упрям. Только это не повод закрыться
от него. Не любить и, уж точно, его ненавидеть.

Это солнце сжигает дотла, но оно же и греет,
море бьётся и хочет заполнить собою всю сушу.
Эти люди... Черствее их нет, но и нет их роднее.
Не они виноваты, что кто-то им будто б не нужен.

Это вовсе не повод тебя не любить, понимая,
как уже далеко ты не прелесть, не сахар, не ангел,
как ещё далеко - даже в мае - от нежности мая.
Но ведь всё же не камень? - со знаками интерробанга!!!

Звёзды остро сквозь стёкла моё одиночество точат,
мир эпохами войн и стеной убеждений расколот...
А надежды рисуют опять за строкой многоточье,
потому что его не любить это вовсе не повод.

Я так тебя хочу,
как дождь - пролиться,
сквозь оболочку прорасти зерно,
как рыба - плыть. Как в небо хочет птица.
Как после шоппинга блондинка хочет в Ниццу,
а муха утром - вылететь в окно.

Хочу тебя,
как метеор - на землю,
как ходоки хотели к Ильичу,
волхвы - к царю в пещере Вифлеема,
как юноша - попасть в шатёр гарема
хотя б на час. Так я тебя хочу.

Как жаждет психопат-маньяк ареста.
Трава - пробиться сквозь асфальт весной,
как путешественник - скорее в неизвестность,
так я хочу тебя
тяжёлым чем-то треснуть,
чтоб больше ты не спорила со мной.

Я - скульптор. Я вижу прекрасное в лицах.
Всё то, что могло быть. Что было. Что будет.
Оно бесконечно. И пусть это длится
всего лишь секунды, но память о чуде
в глазах остаётся и жжёт моё сердце
и нервы, как жадное жаркое пламя.
Как будто взрываются запахи детства
внутри.
Как случается вдруг возгоранье
пожаров, не спичкой зажжённых, а взглядом
и словом начальным - во времени оном.
Я - скульптор. Зовут меня Пигмалионом,
но - скульптор, отравленный времени ядом.
Мне кажется - что-то не так с Афродитой,
и я, не заметив, поссорился с нею:
ищу постоянно свою Галатею,
целую красавиц от Понта до Крита,
от Фракии до берегов Эритреи...

Целую живых. А они каменеют.

Один рыцарь был ужасно грустным. С самого детства. Все нормальные маленькие рыцари играли в вышибалы, в казаки-разбойники, кидались камнями в кошек и голубей, дёргали девочек за косички, дразнили толстых, длинных, тощих и ботаников, а он смотрел на это и грустил. «Ты что? – говорили ему нормальные рыцари. – Это же весело! Давай с нами! Ты же не толстый!» «Ну, им же больно – думал он, – кошкам и голубям, когда в них попадают. Проигравшим - обидно. Особенно – длинным, толстым и неуклюжим. Мячиком вообще можно нечаянно попасть в лицо или в живот, тогда это просто ужасно больно. И обидно». «Да ладно тебе – говорили ему. – Ты же рыцарь. Тяжело в ученье, легко в бою. Пусть тренируются! А девочкам вообще нравится». «Да, пожалуйста - отвечал на это рыцарь. - Пусть тренируются, конечно. И пусть нравится. Только это всё равно грустно. Поэтому – без меня». И на охоту никогда не ездил, а в турнирах не участвовал. Но сам, тем не менее, тренировался. И бегать, и прыгать, и стрелять из арбалета, и скакать на лошади.
Поэтому, когда пришлось воевать с неприятелем, часто вводил его в заблуждение. Неприятель посмотрит – стоит на левом фланге рыцарь, молчит, не кричит, кулаками не машет, боевых песен не поёт, грустит. «Ага, - думает, - вот оно, слабое звено! Сейчас мы слева-то зайдём да и победим». И все на левый фланг. А рыцарь меч достанет и – не торопясь так - всех в капусту. И опять грустит. Но пленных, конечно, брал. Которые оставались. Поэтому после пяти войн на выкупные деньги даже построил себе новый замок, не очень большой, но зато с высокими башнями, чтобы можно было стоять на балкончиках под самыми звёздами и грустить. Год грустит, два, десять…
- Ты бы влюбился да женился что ли, - говорят ему другие рыцари. – Может, повеселее бы стал.
- Ну, нет, - отвечает рыцарь. – Грустно это. Вся любовь проходит, это ж фенилэтиламины да допамины одни. А они быстро кончаются в организме. Так что это заранее грустно. И - все вокруг эгоисты. Женщины – особенно. К тому же, им всё время хочется чего-нибудь новенького. А я не новенький давно. Да и пробовал я уже ... одна морока. И печаль. Лучше я на лютне поиграю.
На лютне рыцарь играл неплохо. Особенно грустные баллады хорошо получались. Поэтому разные благородные дамы и всяческие принцессы периодически пытались его разубедить насчёт любви. Дамы-то, они ж такие, им только скажи, что кто-то считает не самым важным постоянно добиваться их расположения в каком-нибудь положении, тут же решают, что это немедленно нужно исправить. И вот, сговорились они как-то с друзьями рыцаря, приехали все к нему в гости и устроили бал. «Знаешь что? – говорят друзья рыцаря. – Давай-ка, кто тебя из дам заставит улыбнуться, на той ты женишься. Слабо? Или мы будем считать, что ты толстый и дразниться.»
- Да ничего не слабо, - говорит рыцарь. – Только это вряд ли…
Ну, бал, эль, шоколад, танцы, всё такое… Начали дамы пытаться рыцаря расшевелить да развеселить.
Одна принцесса вышла, говорит: «Я - крутая рэперша, от ритма моих зажигательных стихов даже тюлени прыгают, как козы. Ща, вот послушайте:
- Ты, дорогой, такой милый,
побереги свои силы,
ты на тоску лучше не трать их
будешь со мною с утра ахать,
будем мы вечерами охать,
чтобы от грусти тебе не сдохнуть,
ну-ка начнём эпоху
новую, бедовую,
бубновую, модерновую…»
«Ага… хреновую, - отзывается рыцарь. Что ж за тоска-то такая? Как же грустно это всё…»
Тут выходит другая знатная дама. «А вот, сейчас я вас развеселю - говорит. – Ну-ка, отгадайте мою мегаинтеллектуальную загадку. Что это за слово из четырёх букв –вторая буква, как первая в слове «объятия», первая – как вторая в слове «ожидание» , а две последние – как две последние буквы в слове «жопа»?»
Ну, все гости поняли юмор, давай смеяться, хохочут, аж светильники дрожат.
А рыцарь ещё мрачнее стал. «Ну, - говорит, - и тупость. Чего ж тут смешного?» Встал и пошёл на балкончик, смотреть на звёзды да грустить.
Видит – на балкончике стоит барышня, видно, служанка какой-то из знатных дам. Смотрит на него и говорит: «Бедный-бедный рыцарь! Что ж вы грустный-то такой? О чём печаль у вас такая?»
«Да вовсе я не бедный, - отвечает рыцарь. – Просто не весело это всё. Как танцы – так или под какой-нибудь тупейший маразм или под ваниль, аж в носу слипается. Как шутки – так всё про жопу или рядом с ней. Как стихи – так одни глагольные рифмы… Тоска! Даже на полчасика фенилэтиламины не появляются. И все стараются меня развеcелить. А зачем? Не знаю…»
«Дааа…. И правда, - говорит барышня. – грустно. Давайте-ка я с вами вместе погрущу. Мне тоже от этого всего как-то не весело. Садитесь вот тут на ступеньку».
Села с ним рядом на ступеньку, положила голову ему на плечо и сидит-грустит. Посидела две минуты, потом говорит: «Вообще-то тебе на камнях нехорошо сидеть. Заболеешь ещё. Давай-ка подстелем что-нибудь, а то совсем печально станет. Вон, подушка на кресле лежит, подложи-ка под себя». «Хм.. а ты как же? - отвечает рыцарь. – Тебе тоже вредно».
«А я к тебе на коленки сяду» – говорит Читать далее...

Когда экран телевизора неожиданно погас и из-за него показалась сияющее лицо моего домового, я хотел сначала возмутиться. Но потом подумал, что глаза действительно уже слипаются и, чтобы не заснуть окончательно, поговорить с кем-нибудь не помешает.
- Получилось! – радостно заявил Иннокентий. – А теперь одевайся и иди с кем-нибудь погуляй. Если ты все выходные просидишь с телевизором, ваша цивилизация определённо снова зайдёт в тупик.
- Да не с кем мне гулять, - грустно заявил я, подумав. – Все на дачах или вообще уехали куда-нибудь в Питер.
- Ну, так уж и все! А ты проверял? – грозно уставился на меня Иннокентий. – Ты, вообще, кому-нибудь писал или звонил? Что-то я не слышал. Ну-ка, скажи мне, где Маша или Наташа, Ира, опять же Маша или Катя, в конце концов?
- Да не знаю я … ну какой им интерес со мной гулять? У них, наверное, хватает гуляльщиков и без старых скучных джентльменов, типа меня... – начал оправдываться я. Глаза у домового стали ещё больше и недовольнее, и я решил резко сменить тему. – Чего ты вообще мне тут раскомандовался? Вот, расскажи мне лучше насчёт цивилизаций. Например, откуда вы все взялись – домовые, фейри, гномы всякие?
Иннокентий уселся на экран телевизора сверху и свесил ножки.
- Ну, видишь ли… Мы ещё ж при первоначальных людях были. Тогда много ещё разных существ было на Земле. Кто за садом следил, кто за домом, кто за животными ... А потом, как мне бабушка рассказывала, Фаэтон раскололся, катастрофа, потоп… ну, всё такое, в общем, осталось мало кого.
- Это при каких первоначальных людях? – удивился я. – При обезьянах что ли?
- Вот тёмный ты, всё-таки, хоть и кандидат наук – развёл ручками Иннокентий. – Ничего не знаешь. Обезьяны-то, они же от человека произошли. Давно, правда, уже. Но моя бабушка помнит. И с тобой то же самое будет, если ты всё время будешь только работать, есть да в телик тыриться. Это ж эволюция! Так что выбирай сам, куда дальше развиваться вашему человечеству. А мне некогда. Пасха, праздник. Надо общаться! Христос, кстати, воскресе!
- Воистину воскресе! – автоматически ответил я, и в этот момент экран телевизора снова включился и что-то завопил на полную громкость. Я вздрогнул, выключил телевизор и встал.
- А и правда, надо что ли к дочери съездить. Праздник же! – подумалось мне, и я пошёл за пиджаком, спасать человечество. Но за телевизор на всякий случай заглянул. Конечно, там никого не было. Только на пыльной поверхности стола за экраном среди проводов виднелись маленькие круглые следы. Впрочем, может быть, и кошкины. Кто их разберёт?

А теперь - поищите меня сами.
На дорогах или в полях медовых,
где-нибудь между теней кленовых,
в тёмных дрянных кабаках портовых
или - в море под парусами.
Всю эту зиму я пел вам песни.
Если не тронули - и не надо,
если не поняли, значит, новых
нужно придумать в лугах нарядных,
повеселее, поинтересней.
Снег по оврагам последний сходит,
лёд по воде унесло к рассвету,
двери теперь не нужны поэту,
стены - ненужная роскошь летом,
были бы песенки по погоде.
Соснам спою - и укроют сосны,
небу спою - и ответят птицы,
даже дожди - не беда, вообще-то,
если напрасно не суетиться
да не бояться, что скоро осень.
Я уж соскучился по лесам и
неба предутренней акварели.
Если же вспомните менестреля,
или о чём-нибудь не допели,
то -
поищите меня
сами.

Оттого, что мне грустно,
ты стараешься что-нибудь сделать,
чтобы развеселить. И от этого
грусть вырастает ещё сильнее.
Так на закате
вырастает тень соседнего дома.
Так вырастает
воздушный шарик
от касаний горячих губ.
Так облако в небе
вырастает в огромную тучу
и падает вниз
с неимоверным грохотом маленьких капель по крыше.
У тебя такие маленькие холодные пальцы,
а грусть такая большая.
И ты очень стараешься,
чтобы мне было весело,
но никак не можешь понять,
отчего всё это так грустно.

Ну да, бывает, бывает со мной такое. Проснёшься в два часа ночи и понимаешь, что ужас как хочется бутербродика. Особенно при полной луне. И вот, открываю я холодильник, а там, как вы думаете, кто? Конечно, мой домовой. Сидит на нижней полке, смотрит своими огромными грустными глазами и молчит.
- Послушай, Иннокентий... " - начинаю я. Иннокентий останавливающе поднимает ручку, потом дожёвывает последний кусочек "Уральской", стряхивает с камзола крошки и говорит:
- Вот только не надо мне говорить, что тебе жалко колбасы. Она уже сто лет тут лежит, тебе такую вообще нельзя.
- Какие сто лет? Ну от силы недели две...
- Вооот - кивает бородой Иннокентий. - С половиной! Чистая отрава, я ж говорю.
- Послушай, Иннокентий, - посещает мою голову интересная мысль насчёт ста лет. - А ты ведь, наверное, и Наполеона помнишь? Тебе же уже почти шестьсот...
- Кончено, помню. Ты что думаешь, у меня склероз что ли? Шестьсот лет - это далеко не старость, я ж тебе говорил. Я, между прочим, на шестнадцатый этаж без помощи лифтового, сосунка этого нахального, пешком...
- Ладно-ладно, знаю, - останавливаю его я. - Так что насчёт Наполеона?
- Ну, можно сказать, что тогда мы, домовые, приняли на себя основной удар. У нас была главная роль в разгроме французов, - как-то странно-мечтательно отвечает Иннокентий и опять молчит.
- Что, из-за пожаров? - начинаю догадываться я.
- Да нет. Пожары - это уже потом. Просто люди - существа ужасно забывчивые. И когда из Москвы уходили, понаоставляли в подвалах целую кучу всего - и соленья тебе, и варенья, и копчёности всякие... кое-где даже вино оставили, целые бочки. И нашей боевой задачей было всё это уничтожить, чтобы не досталось французам. Эх... жаркие были дни и ночи...
Я удивлённо хлопаю глазами и молчу. Иннокентий осматривает полки холодильника, потом спрыгивает на табуретку и закрывает дверцу.
-Вот так-то. - заключает он свою речь. - А ты колбасы пожалел ветерану Отечественной войны. Стыдно должно быть. Иди и спи. И нечего жрать по ночам всякую гадость.
Пристыженный я ухожу в комнату и засыпаю. Действительно, чего только не приснится на голодный желудок! Однако, утром меня всё же посещает мысль, что колбаса закончилась две недели назад, и можно бы купить ещё упаковочку "Уральской", так, на всякий случай, чтобы была. Особенно в полнолуние

- А ты помнишь блузку, которая на мне была, когда мы познакомились? Тебе цвет нравится? Надеть её?

Ей-богу, не помню. Помню цвет глаз у девушки за стойкой бара, на которую я смотрел в тот день. Помню, это был концерт Кости Потапова. И, помню, звали её, совершенно точно, Юля. Или Катя. Или, может быть, Марина. В общем, как-то так, как зовут всех красивых девушек на свете. Так вот, цвет глаз у неё был удивительный. Когда она смотрела на бармена -зеленовато-синий, как море. А когда на гитариста Макса - чайного цвета, с тёплыми огоньками. Когда она смотрела на тебя (но я-то тогда ещё не знал, что это ты), они становились зелёными. А вот когда на меня - какого-то неопределённого цвета. То есть - вообще никакого. Потому что она меня не видела. Знаете это странное ощущение, когда тебя не замечают, и ты ощущаешь себя привидением или невидимкой? Такое бывает в метро или в толпе на улице. Все смотрят, но мимо, насквозь, как будто тебя нет. Ну, если вам больше 50-ти лет, вам это точно должно быть знакомо. Когда вы есть только для полицейских, врачей, бомжей и цыганок. Вообще-то, точно так же она смотрела на меня, когда мне было 14. Ей и тогда было 25, или, может быть, все 27. Но в её глазах меня не было, не дорос ещё. И вот теперь - то же самое. Я сидел, пытался определить цвет её глаз и чувствовал, что исчез в этом гвалте и шуме, в маслянисто-жёлтом ламповом свете, что меня нет, потому что я - только дрожание воздуха в тёмном углу...
И вдруг - раз, и я неожиданно появился. Потому что ты на меня посмотрела. Мало того, ты почему-то меня увидела. И мгновенно появились торчащие во все стороны остатки волос на голове, сбитый набок галстук, стоптанные каблуки на ботинках с белесыми разводами соли с раскисшего мокрого асфальта - всё сразу, и я внутри всего этого. И глаза у тебя были серые, как грозовые тучи, и в них был интерес, несколько молний и сто сорок два вопроса. А блузка... Какого ж она была цвета?

- Да, конечно, помню. Отличный цвет. Мне нравится. Очень редкий оттенок. Надевай, конечно, он тебе очень, очень подходит. И ты в ней - совершенно неотразима.

Одна принцесса была ужасно весёлая. Она, даже когда только-только родилась, сразу начала очень заразительно смеяться. Повитухи, которые принимали роды, полчаса не могли объявить королю, кто у него родился, потому что смеялись до слёз. Ну, потом просто вынесли ему принцессу, и всё королевство осталось до самого утра без всякого управления, потому что король весь день и ночь тоже ржал, как конь. Хорошо хоть в это время все соседи объявили королевству санкции, и можно было особенно не напрягаться с переговорами и государственными делами, а спокойно поржать от души. Такая вот была весёлая. Назвали её, само собой, Смеяна.
Ну, в школе для благородных дам и принцесс она, естественно, всё время придумывала всякие шутки и розыгрыши. Придёт ментор в класс проводить урок по благородным манерам, а в классе никого нет. Только что-то шуршит под столом. Он - глядь, а все дамы сидят под столом на корточках, играют в карты и прикидываются гопниками. Он им: “Дамы, вылезайте, пожалуйста, начнём урок“. А они: “Ты чё, пацан, волну гонишь что ли? Ну-ка, вали отсюда, пока дыню не начистили!“.
Ужасно смешно! Менторов приходилось менять в результате каждую четверть, потому что у них всё время болел живот. От смеха, разумеется.
Но, вы не думайте чего плохого. Она это делала не со зла. Наоборот, она считала, что всем вокруг должно быть весело и радостно. И тогда все будут счастливы. И её задача - помочь в этом. Она это так и называла: “Инъекция позитива“.
А, поскольку она была принцесса, то, сами понимаете, была очень красивая. И все рыцари, от мала до велика, стремились ей понравиться. А она, как понимаете, стралась их развеселить и порадовать. Встретит её какой-нибудь рыцарь на прогулке в саду, бух на коленку: “Обожаю вас, - говорит, - жить без вас не могу, схожу с ума от любви“. “Ой! - говорит принцесса. - И я тоже. Ужасно без вас скучаю! Залезайте вечером на крышу беседки возле розовых кустов, я туда к вам приду“.Ну, рыцарь причешется, приоденется, залезет на беседку, ждёт. Всю ночь прождёт, никого. Утром принцесса выходит в сад, а рыцарь на крыше уснул. Она: “Эй, там, на крыше, не помню как зовут! Гав!“. Рыцарь проснётся, да спросонок как свалится в куст роз! Принцесса ему: “Отличная инъекция позитива! Правда, весело получилось? Радуйтесь! Жизнь прекрасна!“.
Рыцари, конечно, эту её особенность знали, и в особо важных случаях всегда переспрашивали: “Что, правда? Без шуток?“ “Да какие тут шутки? - обычно отвечала Смеяна. - Вот умираю прямо от любви к вам. Все вокруг такие козлы, один вы хороший! Просто, я ж принцесса, мне по правилам этикета нельзя им прямо так говорить. Опять же - ну, не могу я, когда кому-то грустно. Приходится всем чего-нибудь обещать, пусть радуются. Только вы - совершенно точно лучше всех! Но целоваться будем не сегодня. Сегодня не могу, у меня с собой бальзама для губ нет. В другой раз.“
Ну, естественно, рыцари очень этим воодушевлялись. И принцесса тоже была довольна, все ж счастливы!
Особенно серьёзно настроенным она говорила: “Да ну что вы? Какой замуж? Я ещё слишком молода. И вообще - брак, это мышеловка и пыточная камера любви. Давайте будем любить друг друга так. И радоваться.“
Или, особенно решительным: “Это как это - просто целоваться-обниматься и секс? Фи, как это не романтично! Давайте-ка вы пока потренируйтесь и придумайте что-нибудь красивое, тогда мы с вами этим займёмся после Нового года. А то мне пока что некогда, у меня курсы по теории графов и баронов.“
Или ещё: “Ой, как у вас сердце красиво разбито от любви! Ой, какие стихи! Ах, как вы классно поёте! Я тоже вас безумно люблю. Но - давайте только без этих ми-ми-ми и у-ня-ня. А то ужасно смешно получается! Залезайте-ка лучше вечером на крышу беседки, я приду...“
И так - по кругу.
И вот, гуляла как-то принцесса на лужайке за оградой замка и видит - под дубом сидит рыцарь. Грустный такой, о чём-то думает. Ну, это ж непорядок! Подошла к нему, познакомилась.
“Что, - говорит, - а правда, я красивая такая, как все говорят?“
“Ну, да, ничего так...“ - отвечает тот. И опять грустит.
“Таааак... - говорит Смеяна. - А чего это мы не радуемся, когда я вот уже рядом? В чём проблема?“
“Да так, - отвечает тот. - Нет на свете настоящей любви. Один обман.“
“Как это нет? - возмущается принцесса. - Да вы посмотрите уже на меня повнимательнее, что ли!“
Рыцарь посмотрел-посмотрел и опять говорит: “Да, ничего так. Симпатичная. И что?“
“Как это - всего лишь симпатичная? - удивляется принцесса. - А хотите, я с вами буду гулять каждый вечер?“
“Это зачем? - говорит рыцарь. - У меня и без вас дел полно.“
“Чтобы радоваться жизни, - говорит Смеяна. - В этом же весь её смысл. Чтобы было весело. А то - что это такое? Тоска какая-то! Бе.“
“Смысл-то не в этом, - говорит рыцарь. - Только вот его на самом деле нет, настоящего.“
“Нет есть!“ - спорит принцесса. - “Очень даже есть!“
“Ну, хорошо, - говорит рыцарь. - Тогда приходи вечером, залезай вот тут на дуб. Встретимся на нём. И проверим, есть ли смысл.“
“Хорошо, - говорит принцесса. - В шесть вечера, Читать далее...

Когда я приду к тебе,
яблони отцветут.
Сто дождей уже упадут на неровный след.
Жечь свечу у окна - это напрасный труд.
Правда, светить в эпоху бесцельных смут
не бесполезно.
Кто-то поверит в свет.

Когда я к тебе приду,
ты даже не будешь ждать.
Даже думать не будешь, куда и зачем иду.
Так не ждут ежедневно туманов, росы, дождя.
Просто живут. Потому что жива душа.
Правда, души всегда
бесконечно кого-то ждут.

Когда я приду, ты узнаешь, что это я.
Я-то - не знаю. Ни где, ни в который час.
Мне ничего не известно. Кругла земля,
и дорога петляет и крутится, как змея.
Правда, без вариантов,
но рядом поставит нас.

Просто тихо скажи мне, как встретишь, что это - ты.
Просто скажи: Ты пришёл. Положи рюкзак.
Пусть сто дождей размывают твои следы,
пусть туманы мосты покрывают, как белый дым,
все дороги отныне
тебя приведут сюда.

Только не знаю, успею ли я дойти.
Ох, уж эта Фортуна... Такая морока с ней.
Вечно встаёт то с одной, то с другой ноги.
Что с ней поделаешь? Ты уж её прости.
И
у окна на закате, пожалуй, свечу зажги.
Всё-таки ночью
станет чуть-чуть светлей.

Я чувствую. Я знаю - скоро! Время!
Уже дрожит нетерпеливо воздух.
Соприкасаются в девятом измерении
невидимо миры. Уже вопросы
устали ждать и жаждут разрешиться.
Под крышами встревоженные птицы
твои шаги как будто где-то слышат.
И горько-сладкий яд весны с туманом
предутренним
взлетает выше, выше...
Он здесь! Втекает бризом пьяным
в пульсирующие диким ритмом вены,
как будто б слышным до окраин Ойкумены.
Там - в Космосе - потоки звёздных капель
переменили направленья. В книге судеб
какой-то из архангелов внезапно
перелистнул страницы. Скоро будет
до дна встревожен вихрем тёмный омут.
Но - я ещё не знаю - мы знакомы?
Мелодия твоих шагов неспешных
известна? Или - новая, иная?
А, впрочем,
нам от нуля с тобой идти, конечно...
Кто скажет, что кого-то знает точно -
поклеточно, понотно и построчно?
Я
никого доподлинно не знаю.

27 фев 2016

Мы будем играть в игры:
прятаться, появляться,
подкрадываться, как тигры,
ветром кружить в танце,
смеяться, менять маски,
грустить, заходить в окна,
обманывать, как в сказке,
и тени рукой трогать.
Нам будет легко очень,
пока мы игрой дышим...
Но ты под плащом ночи
не подходи ближе.
Коснуться меня может
твой запах и ритм крови,
пройдёт сквозь мою кожу
и скорлупу вскроет.
И из моей Вселенной
как рыбу на пляж летом
вытащит. Что ты делать
будешь тогда с этим?
Не надышаться рыбе,
если только её вскоре
не оглушить.
Либо
вместе с ней не уйти в море.

Зови в неведомое! Ни один рассказ,
поэма, песня, пряно-сладкий звук
не выразит движений плеч и рук
и ритма бёдер солнечной Гюльназ.
В багрово-розовых тенях заката
вдруг
от дрёмы медленной и вязкой, как щербет,
проснулся разленившийся Шираз.
От шёлка алого, от света чёрных глаз
он встрепенулся и подумал: Нет,
возможно, жизнь - не сон ...
В который раз?

Он знает, как опасны ритм и взгляд!
Всё остро, тонко, как в руке кинжал,
и блеск ногтей, и иглами дрожат
ресницы длинные,
а по глазам подряд -
то ног мельканье, то внезапно шаль
груди покажет шар на быстрый миг...
Халиф и рад, и, вроде бы, не рад.
Ему бы сны свои вернуть назад!
Но это поздно - раскрутился маховик.
Теперь - до рая.
Или будет ад.

Гюльназ, Гюльназ! Зачем тебе халиф?
Зачем будить Шираз от долгих снов?
Он сед. Но - обещай ему любовь,
он разольётся морем, как в прилив.
Он, как вулкан, из головы готов
до звёзд взметнуть поток камней и искр -
до катастроф, до опалённых грив
на зелени лесов.
Он горделив
и растревожен, как голодный тигр
в полосчатых тенях прибрежных ив.

Но ты танцуй. Раз танец начала,
не прекращай его, не прекращай.
Пускай халифа разобьёт печаль -
но та, которой не было вчера.
Пускай не отрывает взгляда от плеча,
пусть хмурит бровь и пальцы теребит,
не прекращай. Ему давно пора
расчистить пепел.
Пусть летит зола.
Любовь бывает, очень может быть.
Кто знает всё? (о ней)
Никто.
Альхамдилла!
[604x414]

Забери меня
изнутри меня.
Только не раскрашивай,
не меняй.
Не меняй мне голос и грустный взгляд,
не меняй овал
не меняй квадрат,
не меняй слова,
не меняй ни дня,
не копи утрат,
не меняй меня.
Не меняй на смех,
не меняй на сон,
на успех, на гаджеты, телефон,
не меняй на льдинки
прозрачных век
и на сто рублей,
и на сто утех.
Не бросай навек
на чужих камнях,
из меня себе
забери меня.

Я смотрю с опаскою
изнутри,
и во мне звенит
ураган Катрин,
ураган Альберто, Ноэль, Мари...
Забери от них меня,
забери.

7 фев 2016

Когда пьёшь из-за простуды много чаю с мёдом, иногда приходится вставать среди ночи. Но свет зажигать при этом уже совсем не хочется. Именно поэтому у меня была возможность беспрепятственно рассмотреть в деталях силуэт моего домового на фоне кухонного окна, освещённого лунным светом. А детали были, надо сказать, совершенно потрясающие. Иннокентий сидел на подоконнике в выглаженном костюме, в белоснежной рубашке, с букетом одуванчиков в руках и пялился в окно. Мало того, его костюм дополняла огромная бабочка, кажется Махаон. Борода светилась в лунном свете серебром, а выражение лица было мечтательным и ужасно глупым. Рассмотрев внимательно все подробности, я, наконец, поинтересовался: «Хм, Иннокентий, что это ты при таком параде?» Домовой от неожиданности сначала тихонько взвизгнул, потом вскочил и топнул ножкой: «Ты что тут делаешь? Проваливай! Три часа ночи, тебя целая очередь снов ещё дожидается в коридоре!»
«Таааак! - продолжил я, как ни в чём не бывало. - Уж не влюбился ли ты, Иннокентий? В твои-то годы! Тебе ж лет шестьсот уже, наверное? Я вижу этот нездоровый романтический блеск в твоих глазах! И где ж ты подружку нашёл? У эльфов из Измайловского леса, судя по направлению твоего взгляда?»
«Во-первых, шестьсот лет – это ещё не старость. – возразил он. – Во-вторых, главное – это чтобы были общие интересы. И, в-третьих, ты на себя посмотри. Кто недавно писал Маше, что испытывает непреодолимое желание сходить в театр с красивой девушкой? А тебе тоже уже не двадцать пять, однако!»
«Это что такое, Иннокентий? - возмутился я. – Ты ещё и сообщения мои читаешь в компьютере?»
«Я – никогда! - гордо заявил тот. – Но, ты же понимаешь, в доме, кроме домовых, есть и подъездные, и лифтовые, и интернетные, в том числе. Так им по долгу службы положено. А вечера-то длинные, иногда за чаем кое-кто и проболтается».
«Первый раз про интернетных слышу, - честно признался я. – Это какие, которые ФСБ-шные что ли?»
«Обижаешь, - покачал бородой Иннокентий. – У них разные смысловые задачи. У тех – государственные, а у этих – наши, домашние. Чтобы, например, нечисть ненужная какая-нибудь в доме не завелась через интернет».
«Ха! Сами-то вы кто? – удивился я. - А как же соседка с 14-го этажа, она ж ведьма! И ещё - интересно, какие у тебя могут быть общие интересы с эльфиней?»
«Так ты слушай внимательней! Я сказал - ненужная. И, вообще, не такая уж мы и нечисть… очень полезные существа. А интересы у нас очень даже общие. Я, лично, люблю её, и она себе тоже очень нравится. И, вообще, проваливай, ты мне мешаешь. – занервничал вдруг домовой. - Вон, ворон уже летит. Спи уже и выздоравливай».
Действительно, в окне было видно силуэт подлетающей к дому птицы. Я отошёл от кухонной двери в темноту подальше и успел увидеть, как на подоконник аккуратно приземлился знакомый уже мне ворон Карл, а с его спины спрыгнула лёгкая фигурка совсем ещё молоденькой эльфини. Иннокентий приоткрыл окно. Я тихонько, на цыпочках пошёл к себе в комнату.
«Ну, Иннокентий, ну пострел, - подумал я, уронив голову на подушку. – Эльфине-то лет сто, если не меньше… Ничего не боится. Впрочем, действительно, какая разница, сколько лет, было бы желание… А Маше-то надо уже написать насчёт театра, а то что-то я закрутился совсем….»

Утром на подоконнике сидел огромный разноцветный махаон. Откуда он мог взяться в апреле, для меня абсолютная загадка. Ну, не из этого же странного сна про Иннокентия? Пришлось, однако, выпустить его в окно.

Да, Красавица, Чудовище похоже на чудовище.
Что поделаешь? От времени не скроешься.
И текло оно, и капало, и плакало...
Я теперь - как Каин или Дракула,
как Дракон, не спящий на сокровищах,
или тень Дельфийского оракула.

Что ни прорицаю, всё сбывается!
Я, ведь, умное чудовище, Красавица,
разве вот, пока немного нервное.
Прорицаю счастье неизменно я,
а себе - никак не получается.
Не положено оракулам, наверное.

Предскажите мне его, хоть толику.
Мне и нужно-то - как водки алкоголику:
из ладошки два глотка, и два - потом ещё,
да ещё чуть-чуть. Я ж - грустное чудовище.
Сам с собой играю в крестики да нолики,
ни на том, ни на другом не успокоишься.

Я сквозь стены прохожу. Проверено.
Да всё куда-то не туда, наверное.

Не смотрите, - говорит Красавица,-
я хочу своей душою нравиться.
Вы же умное Чудовище, хорошее...

жаль одно - что вы Принца не похожи.

Все, кто хотел свободы, теперь свободны.
Так её много - не обхватить руками.
Столько мелодий в семиоктавной гамме,
столько оттенков оранжевого в восходе,
воздуха в небе - облаку над снегами.

Так её много - можно, что хочешь делать:
падать, вставать, спать или не спать ночами,
складывать в стопки радости и печали,
можно стремиться к
или сквозь пределы,
и двери открыть, если в них постучали.

Можно соприкасаться и отдаляться,
можно молчать. Да всё это было можно
очень давно. Но - если давно забыли,
значит, не поздно вспомнить: сегодня тоже
доброе время начать со Вселенной танцы
всем, кто был создан ею из звёздной пыли.

Все, кто хотел свободы, её имеют.
Даже не нужно в стены и в дверь стучаться.
К этой свободе - вот бы добавить счастья!
Только мы так боимся делиться ею...
Наши минуты - все норовят украсть их.

Вот и взрывают грудь, прожигают тело
и разноцветным светом сияют ночью,
не перечтёшь - пословно или построчно -
вихри свободы.
Всё, что захочешь делай.

Только узнай сначала -
чего ты хочешь.

6 фев 2016