Волк.

Чую под листьями
след ног.
Кто-то прошёл сквозь болот
хмарь.
Кто-то от стаи уйти смог
к дальним степям,
избежав чар
песен шамана.
Остыл след.
Сирен не видела,
густ туман.
Племени не избежать бед -
это предателя
скрыла тьма.
Братья, настройте свой острый нюх,
вызнайте, где проскользнул он,
слух напрягите,
не то вдруг
враг просочится
через заслон,
скройтесь в засадах
под каждый куст,
пусть враг не заметит свою
смерть,
пусть у него будет дом пуст,
наш разорить ему
не суметь.
Кто же дозор
обмануть смог,
хочет открыть
для врага дверь?
Чую – вот здесь он упал в мох.
Чувствую запах.
Предатель –
Лель.


Таргитай и вождь стана аорсов.

Таргитай:
На наш дозор из леса утром ранним
пришёл предатель из лесов, он предлагает,
нас провести по тропам сквозь туманы
к их логову в обходы волчьей стаи,
что стережёт подходы на болотах.
Но я ему не верю. Как-то странно
он всё недоговаривает что-то
и так глазами рыскает по стану,
как будто что-то потерял и ищет.
И непонятно, что он ждёт в награду.
Сам по наряду – абсолютно нищий,
а говорит, что золота не надо.
Я думаю – он вражеский лазутчик.
Пусть скажет вождь – и я ему сломаю
хребет немедленно. Так точно будет лучше,
чем наведёт на нас он волчью стаю.

Вождь аорсов:
Не торопись. Отряд Аланы-Настьи
вернулся ли из утренней разведки?
Как далеко им удалось прокрасться?
Как глубоко они смогли расставить метки,
чтобы пройти по ним могли отряды
наездников с телегами для дани?
Пускай сейчас же для подробного доклада
Алана-Настьи предо мной предстанет.
А с перебежчиком решим одновременно.
Пусть Настьи подтвердит мне, что он скажет.
Соврёт хоть слово – и через колено
Переломив, она его накажет .


Алана-Настьи, Таргитай, вождь стана аорсов, Лель, охрана.

Наcтьи:
Воронежец не врёт. В болотах чёрных
полно русалок, нечисти отвратной.
Там кони падают в трясины обречённо
и даже не пытаются обратно
подняться. В мутной речке каждой
чудовища скрываются в стремнине.
Мы амазонок потеряли двух отважных
и трёх коней – их съели водяные.
Туман повсюду, и всё время бродишь
кругами, будто кем-то заколдован,
сойдёшь с тропы – там волчее отродье
пытается тебе вцепиться в горло.
Нам не пройти самим – повсюду чары,
и смерть безмолвно собирает жатву,
Туман волшебный не пронзить мечами,
нам, несомненно, нужен провожатый.
Но не понятно мне, на что же вместо
коней и золота надеется несчастный?
Ведь дикарю, конечно, неизвестна
цена металла. Что он хочет - власти?
А, может, мести за обиды и потери?
Пусть объяснит, зачем он так рискует.
Коль это месть, то парню можно верить.
А если нет – то в сторону другую
нам нужно направлять свои отряды.
Ещё племён вокруг немало новых,
цивилизации любые будут рады,
а для лазутчика – стрела всегда готова.

Лель:
Меня, наездница, твои глаза позвали.
Однажды их увидев, я не в силах
ни спать, ни есть, и мне теперь едва ли
о них забыть. Они меня пронзили -
как будто бы стрела уже сквозь рёбра
прошла насквозь и сердце наказала
за то, что я смотрел. И только чтобы
их видеть снова, я всю жизнь сначала
готов начать – без племени, без дома,
без имени. Взгляни, скажи мне слово -
я от руки твоей умру или ведомый
глазами к смерти от тоски любовной.

Настьи:
Ну, что за бред? Не глупый с виду парень,
а детский лепет уши мои слышат.
Иль ты объелся синими грибами
болотными? Подумай, нас здесь – тыщи
свободных амазонок. Что за дело
мне до твоих любовных воздыханий?
При чём здесь я? Надеешься – сдурела?
У амазонки сердце – твёрдый камень,
душа у амазонки – лёд, а тело
не для таких, как ты хлыщей кудрявых,
хоть кудри и красивы, право, очень.
Но я тебя сейчас же продырявлю.
Молись кому-нибудь, да покороче.

Таргитай:
Дай я ударю по нахалу саблей.
Что захотел! Мою Алану-Настьи!

Настьи:
Как так – твою? Ты, Таргитай, хотя бы
так не смешил меня, а то к несчастью
рука от смеха дрогнет и стрелою
в тебя я попаду, совсем некстати.
Кто нам котлы золой тогда отмоет?

Вождь аорсов:
Так! Пошумели, и на этом хватит.

Нам перебежчик нужен. Ты не тронешь
его ни саблей, ни стрелой, ни пальцем.
Непокорённым оставлять Воронеж
в лесах нельзя. Иначе, кто бояться

отныне будет по степям сарматов?
А что до платы – Лель пока не просит
любви Аланы. Хочет только рядом
с ней всюду быть. Так пускай всю осень

он с амазонками выходит на разведки.
А там, глядишь, или в бою убьётся -
такие случаи у нас, увы, не редки -
или добьётся счастья.
Скоро солнцу

уже садиться за степные травы.
Хвала Ормазду! Он помог с решеньем.
Пора раскладывать костры ему во славу,
И наслаждаться жирным угощеньем.

Весёлый снимок получился чтобы
фотограф клал всех девушек в сугробы,
Но, как потом ни правил фотошопом,
а резко получались только туфли.

Один чудак женился на артистке -
ему понравились её глаза и плечи.
Она из дома уходила по-английски
и сцену представляла каждый вечер,
как голова болит весь день смертельно,
но нужно выучить назавтра тонны текста,
поэтому, хоть и лежит в постели,
но, извини, опять не будет плова.

Один мой друг, увидев как петух
обхаживает кур, решился вдруг
на праздник пригласить побольше шлюх
и стал играть в разнообразных птиц,
но гребешок его к утру опух,
аж вылезли глазёнки из глазниц,
так что глазунья вышла вместо двух
его прекрасных кругленьких зрачков.

Мои сотрудники - какие-то невероятные святые люди. Они меня спрашивают, счастлив ли я, и реально радуются, что я отвечаю "да". Господи, дай мне способность радоваться за окружающих меня людей..

А днём продерёшь кое-как глаза, привстанешь чуть-чуть над диваном и подумаешь: "Что-то как-то она не очень, эта новая жизнь с Нового года. Под черепом - чугунка, в ушах - салют, в мозгах - оксюморон какой-то, во рту - хомяки ночевали. Старая жизнь как-то попроще была. Может, начать новую жизнь со Старого Нового года?"

Моих надежд не счесть. Их было много.
Они рождались, уплывали в дали,
они порой смотрелись так убого,
что даже нищие б от жалости рыдали,
но иногда взлетали выше шпилей,
для долгих странствий собираясь в стаи.
Их крали, урезали и дарили,
раскрашивали разными цветами,
потом роняли, разбивали, рвали в клочья.
И, понимая, что не будет так, как прежде,
я хоронил их. А из каждого кусочка
опять всходили новые надежды.
Порой они смертельно уставали
расти под солнцем без дождей, но после
минутной слабости упорно оживали,
как будто бы дождями были слёзы.
И - да, они сбывались, как ни странно,
они дарили радость, солнце, море,
давали сил поднять себя с дивана
и не сдаваться, и ещё поспорить
с тоскою и клубком противоречий
вокруг, с болезнью и с ненастной тучей...

Когда надежды есть - ещё не вечер,
а, если вечер - ночь не будет скучной.

Так пусть на рубеже, в отрезок между
ушедшим годом и ещё покуда
не прожитым,
ко всем придут надежды.
Пускай сбываются!
Хотя бы - просто будут.

Не говори мне, что любишь, ведь я же поверю.
Переменю календарь, время дня, перекрёстки дорог,
передвину Вселенную, чтоб ты нашла эти двери,
и поселю в голове твоё имя -
как пулю в висок.

Не говори.
Или - что ты растерянно скажешь,
если, прорвавшись сквозь тысячи разных преград,
я их приму, но внезапно однажды за каждым
словом окажется
меркнущая пустота?

Что ни скажи -
все слова прошлогодней листвою
прошелестят - мир их слышал, конечно, не раз.
Просто войди в эту дверь и останься со мною -
запахом, цветом, дыханием -
здесь и сейчас.

Просто войди -
и слова не нужны абсолютно,
мне всё расскажут глаза и стремительный ритм
музыки в венах, мелодия светлого чуда
и неожиданность вдруг наступившей зари.

Скажут их птицы, и эхо, и ветер на крышах,
и о любви запоют вразнобой фонари.
Я их тоже скажу.
И - захочу их услышать.
Но до этого
даже ни слова
не говори.

Я устал от войны.
От разбитых снарядами стен,
от пробоин брони,
за которыми пусто и мёртво.
Я устал от вины
за бессмысленно прожитый день
и немой тишины,
провожающей рёв самолётов.

Я устал от побед,
доказательств своей правоты,
от сигнальных ракет,
отмечающих место удара.
Слишком тягостный след -
неживые венки и цветы,
слишком призрачный свет
в окнах видится после пожаров.

Я хочу тишины.
Не немой, а с движеньем тепла
по изгибам спины,
по плечам, с разговором безмолвным,
с отраженьем весны
в стёклах окон, во всех зеркалах,
я устал от войны.
Пусть сегодня закончатся войны.

Пусть меня занесут
в список павших последней войны,
мне не нужно побед.
Просто - чтобы закончились битвы.

Побеждённый теряет
убитых своей стороны,
победитель теряет
всех
раненых и убитых.

Когда мы говорим о наивности людей, верящих в сказки, то зачастую сами наивно не понимаем, о чём говорим. Ведь суть сказок не в том, что случаются счастливые случаи (они, кстати, случаются у всех). А в том, что счастливых случаев просто так не бывает, как и бесплатного сыра тоже. Не заработанные деньги не приносят счастья, а, если тебе вдруг немерено повезло, подумай, что ты должен сделать - это аванс. Не сделаешь - жди беды, всё растворится, останутся одни тараканы. Вот в чём смысл сказок. Всё чего-то стоит, ничего просто так не даётся. И это не чей-то злой умысел, это закон природы. Если на тебя сыплется манна небесная, готовься сорок лет странствовать по пустыне. Такая она - сказочная жизнь.

Мне снилось, что я - дерево, что я
ногами прочно в глубину врастаю -
туда, где память древнюю пластами
хранит веками в темноте Земля.
И тысячи ей прожитых веков
стремительно в мои втекает вены,
освобождённые из длительного плена,
преобразуя мой скелет и кровь.
А руки - сотни рук моих - хотят
достать до звёзд. Стремятся выше, выше,
вся кожа словно небесами дышит,
и пальцы ловят солнца светлый взгляд.
И от земли до звёзд через меня
текут мне не понятные потоки
и кажется, что мы не одиноки
среди миров из льда и из огня.
И руки заплетаются в спираль
Галактики. Я в ней - всего частица...

И что тогда тут толку, право, злиться,
что ты мне не звонишь?
Но, правда, жаль...

Ведь даже дереву для поддержанья сил
необходимо птиц на ветках пенье,
и чтобы ветер до корней их доносил,
и пчёл, и бабочек к цветам прикосновенья -
будь это дуб
или великий Иггдрасиль.

Слушать этот музыкальный файл

В городе
светится
тысяча тысяч глаз,
в городе
кружится
тысяча тысяч лиц.
Просят глаза:
Эй, ну кто тут заметит нас?
В мысли вторгаются,
будто под череп - шприц.
Кто ты?
Люби меня!
Я - твой счастливый шанс.
Где ты?
Найди меня.
Я - твой восторг и крик,
неизмеримая
радость,
последний судьбы аванс.
Я - твоя Шах-Набат,
я - Лаура и Лиля Брик.

Полюби меня, как в последний раз,
полюби меня, как родник в степи,
мой красивый, сильный,
я - твой алмаз,
умный, добрый, преданный,
полюби.
А в его глазах:
посмотри, я - здесь.
Я - твой плащ, твой дождь,
дрожь земных глубин,
молодая, нежная, ты - мой крест,
дорогая, стройная,
полюби.

Город тысячу взглядов смешает,
как ураган,
переплетёт сотни тысяч рук
и разнимет их,
переведёт
через сотни улиц,
через майдан,
переведёт часы
и старинный персидский стих.
Пересыплет снег и песок,
перекрасит флаг,
переставит дом,
перечертит ветви
нагих рябин...

Красота и молодость - это такой пустяк.
Просто ты
на самом деле уж полюби.

Колоколом вызвонила
оттепель по городу,
обмороком,
оторопью,
сполохом по воздуху,
выкрикнула, выкликнула
поимённо воронов,
выклевали вороны
белых мыслей ворохи.
Да тоска их чёрная
вылакала, вылизала,
вырезала сердце мне,
утащила волоком,
а в груди узорами
расплескалась изморозь,
грифелями серыми
вычертила мороки.

Я - к окну. А в окне ледяные ножи,
и тревожные тучи сбиваются в стаю.
Я хотел белым снегом тебя окружить,
только чёрным сугробом до света растаю.

Я к тебе приходил и дождём, и листвой,
серым волком во двор,
вольным ветром в светлицу,
но всё время - не так,
невпопад, вразнобой,
и осталось - вдоль окон
бесцельно кружиться,

выложиться
полосами
белыми по чёрному,
вытянуться
водными
потоками в обочинах,
разметаться в воздухе
на четыре стороны,
да впитаться почвами
вымокнувшей вотчины.

Спутываться с корнями
сон-травы сладостно,
представлять нас юными,
белыми, чистыми...
Чтоб, когда Ярило на
небеса вкатится,
из-под них вырасти
новыми листьями.

“Потому что, если у женщины есть интеллект – он ее и удовлетворяет.“(с) Ю.Надеждинская “Девочки“

Утешенье одно -
во всём есть какой-то смысл.
Правда, толку с него, как с ободранного козла.
Смысл простой -
никогда, дружище, не торопись.
Не спеши, всё пройдёт
до какого-нибудь числа.

Это ж классно,
когда есть опыт премудрых лет.
Всё проверь, не верь,
вдруг пойдёт что-нибудь не так!
У тебя ж, вообще-то, редкостный интеллект,
с ним - хоть птицей в небо, хоть в море,
да хоть на танк.

Интеллект и согласен, вроде, да не совсем,
Говорит - пускай тогда
хоть как-нибудь
да пойдёт.
Он решил со мною почти миллион проблем,
бестолковый смысл мы знаем не первый год.

Интеллект устал от раздумий, таблиц и смет
и теперь со мной капризничает до зари.
Хочет сказок, песен, мультиков и конфет,
обниматься хочет, джаз
и
неземной любви.

И ведёт себя, как будто вчера рождён -
смотрит вдаль куда-то,
а видит как будто за
горизонты Лисса.
И слышит далёкий звон.
И всё ждёт на море
алые
паруса.

Между двумя Вселенными - очень тихо.
Разве в лифтовой шахте гул ещё слышен тот же
да в звонках телефонных неразбериха.
Из какой мне из двух звонят?
Не из той, похоже.

В двух Вселенных - разное население.
В той - по улицам сонным путь и огни ночные,
вход в метро и прохожие, словно тени.
В той - другие люди,
но тоже ешё чужие.

Между двумя Вселенными бродят кошки.
Даже не сами кошки, а тень и звуки,
будто эхо от высушенных горошин.
Все они перемелются на досуге.

Всё измелется.
Лифт понесёт болидом
в новый день недоспавшую ночью смену
и меня.
Расскажи мне - в какой я выйду
из него из соседних моих Вселенных.

Прочти за словами больше,
чем написал я,
или они растворятся
в пустом пространстве.
Я от него скрываюсь под одеялом.
Там тепло.
Там я со снами
танцую танцы.

Выела,
выжгла луна дыру
в дне небосвода,
через неё выпадают сны
на замёрзший город.
Выбиты чёрным по серебру
города фото
тени домов, тени машин,
словно узоры.

Был молодым - был весел и глуп -
верил на слово,
годы идут - я всё глупей
и всё печальней.
Эх, - говорю, - не повезло,
снова-здорово,
правда, план был хорош,
и узор ничего -
по обещаньям.

Но
я же тоже пишу слова -
а они исчезают,
то ли их просто съедают сны,
то ли слов - мало.
Я не знаю. От пустоты
всё замерзает.
И, как в детстве,
спасенье одно -
под одеялом.

Там меня охраняют сны
от подъезда эха,
в них слова превращались в рук
прикосновенье,
в них узоры оживлены
быстрым движеньем,
и - я помню колёсный стук -
я куда-то ехал.

Каждый раз я спешил во сне
к морю зимою,
и всегда был ещё билет
на последний поезд.
И летел за окошком снег,
изменялся пояс
часовой,
разливался на волнах свет...

А давай -
со мною?

Будут звёзды в волне сверкать
долгою ночью,
будут нас паруса зазывать
в дальние страны.
А пустые слова - только чайки кричать.
Впрочем,
это - по плану.
Он прост,
а исполнится так,
если захочешь.

"Возвращаясь домой, пинаешь
жестяную пивную банку,
а дорожный изгиб изящен,
словно горлышко у бутылки.
И пришедшей на ум правде
не хватает интерробанга:
у тебя никогда
не будет
тыла.
...
Потолок разукрасив, полночь
вскипятит в твоей таре горечь,
вскормит досыта молодого,
но несчастного демиурга.
И в густом напускном молчании
осознаешь свою беспомощность:
у тебя никогда
не будет
друга.
... "
(c) Посткриптумус (http://vk.com/puga4enok?w=wall133027202_11150)


Заведёшь себе друга -
он тут же залезет в душу.
Скажет: "Я за тебя волнуюсь",
скажет: "ты позвонил бы, что ли",
скажет: "ты мне сегодня как воздух нужен",
а ты же ему не будешь кричать
о своей боли.
Он же не виноват, что тебе хреново,
как и пустая пивная банка не виновата.
Ну, валялась она себе скромно у остановки,
не собиралась летать -
да и правда, оно ей надо?
Это ж ты ей приделал зачем-то крылья,
пусть их не видно, но всё-таки факт - летала.
Всё это мы - и не раз уже - проходили,
это - всё те же грабли.
Да, видно, мало.
Потому что - кому ж ещё её с места сдвинуть?
Ведь она, как двойник души, до краёв - пустая.
Ну, сгнила б в канаве спокойно себе, в трясине,
а ты пнул,
и она, смотри-ка, ещё летает.
Так что - смейся ли, плачь, а появится друг, конечно, -
в клетке душа не захочет одна метаться.
А что хреново - так это ноябрьский леший
путает мысли.
Видишь - под гром оваций
стай растревоженных голубиных
над бордюрами мокрыми, спозаранку,
крылья расправив свои незримо,
выше и выше
гордо
взлетает банка?

Я - очень добр. И, если мне со сцены
твердят, что всё - тоска, ядрёна мать,
то - из сочувствия - поэту неизенно
мне хочется побольше яду дать.

"Дорогая, я люблю тебя даже больше, чем Кристину Агиллеру, Кристин Кройг или Ариану Гранде", - честно признался он в порыве чувств. " "О! - подумала она, - приятно. Но, видимо, это уже потолок". А в ответ сказала: "Ну что ты, милый. Так же - вполне достаточно, не надо больше". А потом подумала и добавила: "Ну, то есть, вообще, - достаточно, больше не надо". Впрочем, последнее каждый понял по-своему.