Бродский.

Услышу и отзовусь

Сбились со счета дни, и Борей покидает озимь,
ночью при свете свечи пересчитывает стропила.
Будто ты вымолвила негромко: осень,
осень со всех сторон меня обступила.
Затихает, и вновь туч на звезды охота
вспыхивает, и дрожит в замешательстве легком стреха.
С уст твоих слетают времена года,
жизнь мою превращая, как леса и овраги, в эхо.
Это твое, тихий дождь, шум, подхваченный чащей,
так что сердце в груди шумит, как ивовый веник.
Но безучастней, чем ты, в тысячу раз безучастней,
молча глядит на меня (в стороне) можжевельник.
Темным лицом вперед (но как бы взапуски с тучей)
чем-то близким воде ботфортами в ямах брызжу,
благословляя родства с природой единственный случай,
будто за тысячу верст взор твой печальный вижу.
Разрывай мои сны, если хочешь. Безумствуй в яви.
Заливай до краев этот след мой в полях мышиных.
Как Сибелиус пой, умолкать, умолкать не вправе,
говори же со мной и гуди и свисти в вершинах.
Через смерть и поля, через жизни, страданья, версты
улыбайся, шепчи, заливайся слезами -- сладость
дальней речи своей, как летучую мышь, как звезды,
кутай в тучах ночных, посылая мне боль и радость.
Дальше, дальше! где плоть уж не внемлет душе, где в уши
не вливается звук, а ныряет с душою вровень,
я услышу тебя и отвечу, быть может, глуше,
чем сейчас, но за все, в чем я не был и был виновен.
И за тенью моей он последует -- как? с любовью?
Нет! скорей повлечет его склонность воды к движенью.
Но вернется к тебе, как великий прибой к изголовью,
как вожатого Дант, уступая уничтоженью.
И охватит тебя тишиной и посмертной славой
и земной клеветой, не снискавшей меж туч успеха,
то сиротство из нот, не берущих выше октавой,
чем возьмет забытье и навеки смолкшее эхо.

Бродский.

Письмо в бутылке

(Entertainment for Mary)1

То, куда вытянут нос и рот,
прочий куда обращен фасад,
то, вероятно, и есть "вперед";
все остальное считай "назад".
Но так как нос корабля на Норд,
а взор пассажир устремил на Вест
(иными словами, глядит за борт),
сложность растет с переменой мест.
И так как часто плывут корабли,
на всех парусах по волнам спеша,
физики "вектор" изобрели.
Нечто бесплотное, как душа.

Левиафаны лупят хвостом
по волнам от радости кверху дном,
когда указует на них перстом
вектор призрачным гарпуном.
Сирены не прячут прекрасных лиц
и громко со скал поют в унисон,
когда весельчак-капитан Улисс
чистит на палубе смит-вессон.
С другой стороны, пусть поймет народ,
ищущий грань меж Добром и Злом:
в какой-то мере бредет вперед
тот, кто с виду кружит в былом.
А тот, кто -- по Цельсию -- спит в тепле,
под балдахином и в полный рост,
с цезием в пятке (верней, в сопле),
пинает носком покрывало звезд.
А тот певец, что напрасно лил
на волны звуки, квасцы и йод,
спеша за метафорой в древний мир,
должно быть, о чем-то другом поет.

Двуликий Янус, твое лицо --
к жизни одно и к смерти одно --
мир превращают почти в кольцо,
даже если пойти на дно.
А если поплыть под прямым углом,
то, в Швецию словно, упрешься в страсть.
А если кружить меж Добром и Злом,
Левиафан разевает пасть.
И я, как витязь, который горд
коня сохранить, а живот сложить,
честно поплыл и держал Норд-Норд.
Куда -- предстоит вам самим решить.
Прошу лишь учесть, что хоть рвется дух
вверх, паруса не заменят крыл,
хоть сходство в стремлениях этих двух
еще до Ньютона Шекспир открыл.

Я честно плыл, но попался риф,
и он насквозь пропорол мне бок.
Я пальцы смочил, но Финский залив
тут оказался весьма глубок.
Ладонь козырьком и грусть затая,
обозревал я морской пейзаж.
Но, несмотря на бинокли, я
не смог разглядеть пионерский пляж.
Снег повалил тут, и я застрял,
задрав к небосводу свой левый борт,
как некогда сам "Генерал-Адмирал
Апраксин". Но чем-то иным затерт.

Айсберги тихо плывут на Юг.
Гюйс шелестит на ветру.
Мыши беззвучно бегут на ют,
и, булькая, море бежит в дыру.
Сердце стучит, и летит снежок,
скрывая от глаз "воронье гнездо",
забив до весны почтовый рожок;
и вместо "ля" раздается "до".
Тает корма, а сугробы растут.
Люстры льда надо мной висят.
Обзор велик, и градусов тут
больше, чем триста и шестьдесят.
Звезды горят и сверкает лед.
Тихо звенит мой чЈлн.
Ундина под бушпритом слезы льет
из глаз, насчитавших мильарды волн.

На азбуке Морзе своих зубов
я к Вам взываю, профессор Попов,
и к Вам, господин Маркони, в КОМ2,
я свой привет пошлю с голубком.
Как пиво, пространство бежит по усам.
Пускай дирижабли и Линдберг сам
не покидают большой ангар.
Хватит и крыльев, поющих: "карр".
Я счет потерял облакам и дням.
Хрусталик не верит теперь огням.
И разум шепнет, как верный страж,
когда я вижу огонь: мираж.
Прощай, Эдисон, повредивший ночь.
Прощай, Фарадей, Архимед и проч.
Я тьму вытесняю посредством свеч,
как море -- трехмачтовик, давший течь.
(И может сегодня в последний раз
мы, конюх, сражаемся в преферанс,
и "пулю" чертишь пером ты вновь,
которым я некогда пел любовь.)

Пропорот бок, и залив глубок.
Никто не виновен: наш лоцман -- Бог.
И только Ему мы должны внимать.
А воля к спасенью -- смиренья мать.
И вот я грустный вчиняю иск
тебе, преподобный отец Франциск:
узрев пробоину, как автомат,
я тотчас решил, что сие -- стигмат.
Но, можно сказать, начался прилив,
и тут раскрылся простой секрет:
то, что годится в краю олив,
на севере дальнем приносит вред.
И, право, не нужен сверхзоркий Цейс.
Я вижу, что я проиграл процесс
гораздо стремительней, чем иной
язычник, желающий спать с женой.
Вода, как я вижу, уже по грудь,
и я отплываю в последний путь.
И, так как не станет никто провожать,
хотелось бы несколько рук пожать.

Доктор Фрейд, покидаю Вас,
сумевшего (где-то вне нас) на глаз
над речкой души перекинуть мост,
соединяющий пах и мозг.
Адье, утверждавший "терять, ей-ей,
нечего, кроме своих цепей".
И совести, если на то пошло.
Правда твоя, старина Шарло.
Еще обладатель брады густой,
Ваше сиятельство, граф Толстой,
любитель касаться ногой травы,
я Вас покидаю. И Вы правы.
Прощайте, Альберт Эйнштейн, мудрец.
Ваш не успев осмотреть дворец,
в Читать далее...

Я? Справил труса? Да нет. Просто гражданочки оказались самодостаточными, а я
перестал понимать какого рожна я там присутствую. И больше ничего. А ты чего
подумал? Студент, я ж тебе пишу русским, блять, языком: высунемся - заасфальтируют.
У тебя есть сомнения? Дурилка картонная. Учишь тебя учишь - всё не в коня корм.
Велика ли разница? По недоразумению нас подставят или по злому умыслу. Последствия
будут одни и те же. И в этих последствиях кроме нас никого не будет. Слышь, филолог?
Ни-ко-го. И всё дерьмо будет наше. Вот тогда, блять, и наговоримся.

Остынь, филолог. Мне сдавать тебя совсем не с руки. А эти? Пусть попробуют нас взять...

Бродский.

Художник

Он верил в свой череп.
Верил.
Ему кричали:
"Нелепо!"
Но падали стены.
Череп,
Оказывается, был крепок.

Он думал:
За стенами чисто.
Он думал,
Что дальше -- просто.

...Он спасся от самоубийства
Скверными папиросами.
И начал бродить по селам,
По шляхам,
Желтым и длинным;
Он писал для костелов
Иуду и Магдалину.
И это было искусство.

А после, в дорожной пыли
Его
Чумаки сивоусые
Как надо похоронили.
Молитвы над ним не читались,
Так,
Забросали глиной...
Но на земле остались
Иуды и Магдалины!

Студент, я провайдеру заплатил со счёта родственницы. Пока этот способ
работает, а там посмотрим. Нет, студент, мне перекрыли глухо - да хер с
ними. Вообще-то, меня их интеллект впечатляет. Как, блять, тараканы лезут
во все щели и... гадят, гадят, гадят... И заметь - это происходит в ситуации,
упрощённой мной до нЕльзя. Весь их креатив - найти щель влезть и насрать.

То-то я смотрю, что они мне раз разом предлагают ситуацию усложнить. Словно
они не засветились со своим умением срать в иной ситуации. А ты получаешься
сука, студент. Потому что участвуешь вместе со мной в срыве "активных
мероприятий". Замечательная, блять, профессия - Родину защищать.

Да херня всё это, студент. Запомни отдельной строкой... время забудь.

Бродский.

Стук

Свивает осень в листьях эти гнезда.
Здесь в листьях
осень, стук тепла,
плеск веток, дрожь сквозь день,
сквозь воздух,
завернутые листьями тела
птиц горячи.
Здесь дождь. Рассвет не портит
чужую смерть, ее слова, тот длинный лик,
песок великих рек, ты говоришь, да осень. Ночь
приходит,
повертывая их наискосок
к деревьям осени, их гнездам, мокрым лонам,
траве. Здесь дождь, здесь ночь. Рассвет
приходит с грунтовых аэродромов
минувших лет в Якутии. Тех лет
повернут лик,
да дважды дрожь до смерти
твоих друзей, твоих друзей, из гнезд
негромко выпавших, их дрожь. Вот на рассвете
здесь также дождь, ты тронешь ствол,
здесь гнет.
Ох, гнезда, гнезда, гнезда. Стук умерших
о теплую траву, тебя здесь больше нет.
Их нет.
В свернувшемся листе сухом, на мху истлевшем
теперь в тайге один вот след.

О, гнезда, гнезда черные умерших!
Гнезда без птиц, гнезда в последний раз
так страшен цвет, вас с каждым днем все меньше.
Вот впереди, смотри, все меньше нас.
Осенний свет свивает эти гнезда.
В последний раз шагнешь на задрожавший мост.
Смотри, кругом стволы,
ступай, пока не поздно
услышишь крик из гнезд, услышишь крик из гнезд.

Вопросы есть? Почему так скоро исчез "Рамзай" и появился "Инсон"? Хорошо, студент,
для начала. Может разведчик из тебя и не получится, но уж всякой швали ты точно
впарить себе не позволишь. Давай рассуждать. "Рамзай" работал по немецким планам
и намерениям, а "Инсон" уже по японским. Т.е. на лицо два разных псевдонима и две
различные темы. Вполне возможно, что кому-то здесь захотелось разделить поступающую
информацию по разным источникам. Почему это произошло? Тут возможны варианты...
И как один из них - желание покончить с "Рамзаем". Нет сообщений от "Рамзая" - нет
источника. Но опять же - варианты возможны.

Сдали ли Зорге "свои"? По моему разумению сдали. Я во всяком случае в этом не сомневаюсь.
Одним выстрелом убили двух зайцев: и от "Рамзая" освободились, и надёжность своего агента
проверили, а значит и надёжность информации от "26.09.41". Кто бы там чего не писал, но
"сибиряки" появились в Москве к 7-му ноября и участвовали в параде на Красной Площади.

А остальную гнусь мы обсуждать не будем. Мне это слишком многое напоминает...

Хотел уточнить один вопрос. Можешь и сам поинтересоваться.

http://militera.lib.ru/bio/golyakov_ilyinsky/pre.html
"22 июня началась война... Центр стал запрашивать Рамзая о реакции в Toкио.
Были срочно изменены позывные, появился новый псевдоним: с 26 июня — Инсон."

С чего бы это они в спешном порядке изменили ему псевдоним?

Теперь обрати внимание на дату "26.09.41" вот отсюда:
http://www.waronline.org/forum/viewtopic.php?print...0a82036091b42aaae8629623545f63

18-го октября он был арестован японцами.

Вот здесь ещё можешь посмотреть:
http://www.evartist.narod.ru/text1/79.htm#з_04

Например: "Макс Клаузен получал деньги от Будкевича и Зайцева, встречались сначала в
театрах, затем Зайцев (второй секретарь посольства!)"

К чему фамилии? Так ведь кто-то из этих его сдал. И потом. Весь интернет забит историями
о Зорге пьянице, дебошире и бабнике. А кто же послужил первоисточником подобной
информации? Кроме посольских никого не проглядывается.

Смотри внимательно, студент. Может в жизни и пригодится...

По поводу супрематизма, студент. И про "чёрный квадрат" мне тоже впаривать
не надо. Первое - этих оригинальных "чёрных квадратов", как минимум четыре.
Второе - "чёрный квадрат" никогда не выставлялся Малевичем отдельно от
"круга", креста" и вроде бы треугольника. Кстати, существуют в том же количестве
экземпляров. А если добавить к этому набору пару "красных квадратов" и "белый
квадрат" с прочей хренью, то сам суди о подобной совокупности.
А теперь расскажи смысл "чёрного квадрата" Малевича. Да не пыхти, студент. Ты ж
у нас филолог. Пишу: Ма-ле-вич. Так что ты ожидал от художника с подобной фамилией?

Смотрю кино, студент. Замечательный фильм, где мужчина пытается доказать,
что он является жертвой изнасилования женщиной. И не просто изнасилования,
а изнасилования в извращённой форме. Господи, чтоб я чего-нибудь понимал...

Бродский.

С красавицей налаживая связь,
вдоль стен тюрьмы, где отсидел три года,
лететь в такси, разбрызгивая грязь,
с бутылкой в сетке -- вот она, свобода!

Щекочет ноздри невский ветерок.
Судьба родных сознания не гложет.
Ах! только соотечественник может
постичь очарованье этих строк!..

Вспомнил фильм по телевизору, посвящённый Плеханову Г.В. А что ты заржал, студент?
Нормальные инициалы. Фильм так себе, но я запомнил выступление одного доктора
исторических наук. Он с экрана телевизора вещал о воспоминаниях современников
Георгия Валентиновича, из которых следовало, что Плеханов был раздражителен и дерзок
по отношению к другим членам коллектива. То есть - не умел и не хотел работать в команде,
как бы сейчас сказали. У меня возник вопрос, студент, к этому доктору, но до телевизора
докричаться не смог. Вопрос простой: а на кой хрен Плеханову для работы нужен был
коллектив? Студент, я могу представить разные коллективы, которым бы был нужен для
работы Плеханов, но я не представляю коллектива, который был бы нужен ему. Вот так и
оставляют тупым потомкам о себе недобрую память.

Хотя, конечно, мог бы быть и прозорливее и оставить потомкам какую-нибудь клубничку.
Отчего же нет? Почему и не принять в творческий коллектив, допустим, секретаршу,
которая была бы и в быту неприхотлива и усердна в чистописании. И чтобы в деле была
аккуратна и желания начальника угадывала с полуслова. Не верю, что не нашлось бы
барышни без комплексов. И чтобы низом выплывала кудрявым лебедем и...ротом румяна.
Ему надо было бы вовремя отвлечься от своих, блин, социал-демократических воззрений
и всерьёз задуматься о восприятии его личности историками. Не угадал. Бывает...
И теперь, блин, на него и без слёз не взглянешь.

Да уж, студент. Эдак дохулиганимся мы с тобой до Магадана. Не беда. Вместе понесём
культуру на Колыму...

Бродский.

Мне говорят, что нужно уезжать.
Да-да. Благодарю. Я собираюсь.
Да-да. Я понимаю. Провожать
не следует. Да, я не потеряюсь.

Ах, что вы говорите -- дальний путь.
Какой-нибудь ближайший полустанок.
Ах, нет, не беспокойтесь. Как-нибудь.
Я вовсе налегке. Без чемоданов.

Да-да. Пора идти. Благодарю.
Да-да. Пора. И каждый понимает.
Безрадостную зимнюю зарю
над родиной деревья поднимают.

Все кончено. Не стану возражать.
Ладони бы пожать -- и до свиданья.
Я выздоровел. Нужно уезжать.
Да-да. Благодарю за расставанье.

Вези меня по родине, такси.
Как будто бы я адрес забываю.
В умолкшие поля меня неси.
Я, знаешь ли, с отчизны выбываю.

Как будто бы я адрес позабыл:
к окошку запотевшему приникну
и над рекой, которую любил,
я расплачусь и лодочника крикну.

(Все кончено. Теперь я не спешу.
Езжай назад спокойно, ради Бога.
Я в небо погляжу и подышу
холодным ветром берега другого.)

Ну, вот и долгожданный переезд.
Кати назад, не чувствуя печали.
Когда войдешь на родине в подъезд,
я к берегу пологому причалю.

Урании

И. К.

У всего есть предел: в том числе у печали.
Взгляд застревает в окне, точно лист -- в ограде.
Можно налить воды. Позвенеть ключами.
Одиночество есть человек в квадрате.
Так дромадер нюхает, морщась, рельсы.
Пустота раздвигается, как портьера.
Да и что вообще есть пространство, если
не отсутствие в каждой точке тела?
Оттого-то Урания старше Клио.
Днем, и при свете слепых коптилок,
видишь: она ничего не скрыла,
и, глядя на глобус, глядишь в затылок.
Вон они, те леса, где полно черники,
реки, где ловят рукой белугу,
либо -- город, в чьей телефонной книге
ты уже не числишься. Дальше, к югу,
то есть к юго-востоку, коричневеют горы,
бродят в осоке лошади-пржевали;
лица желтеют. А дальше -- плывут линкоры,
и простор голубеет, как белье с кружевами.

Каждый раз чувствую себя полным говном. Рефлексирующий интеллигент.
Говно собачье, блять. Ты-то ещё чего? Да знаю я всё. Уж как-нибудь без
сопливых обойдусь. Однако, здравомыслие хрен освобождает от поганого
чувства.

Да, студент. Какой в жопу из меня критик. В смысле написанного или отсутствии
оного разобраться могу. А все эти литературные прибамбасы мне до фонаря. Да
и присутствует ощущение того, что кто-то этим, иной раз, пудрит мозги. Стилистика,
блин, лексика какая-то... Действительность узнаёшь, едрёна мать? Так какого же
хера тебе ещё надо? А иное мне непонятно...

Ладно. У нас ещё осталось? Тогда наливай...

Обнаружил случайно в интернете одно произведение. У нас, студент, давно
всё происходит случайно - не стоит заморачиваться. Сгрузил на ридер и прочитал.
Какие впечатления? Да вспомнил одного прапора, который в дивизионе свинарником
заведовал. Так он вывел удивительные породы свиней. Одни состояли сплошь из
сала, а одна, как минимум, - сплошь из постного мяса,имхо. Нет, студент, мясной
экземпляр мне видеть не приходилось, а вот что плавало в солдатских щах - каждый
день. Почему такая ассоциация? А хрен её знает...

Бродский.

Набросок

Холуй трясется. Раб хохочет.
Палач свою секиру точит.
Тиран кромсает каплуна.
Сверкает зимняя луна.

Се вид Отчества, гравюра.
На лежаке -- Солдат и Дура.
Старуха чешет мертвый бок.
Се вид Отечества, лубок.

Собака лает, ветер носит.
Борис у Глеба в морду просит.
Кружатся пары на балу.
В прихожей -- куча на полу.

Луна сверкает, зренье муча.
Под ней, как мозг отдельный, -- туча...
Пускай Художник, паразит,
другой пейзаж изобразит.

Заметил, студент, заметил. Что-то изменилось. Но, я бы не стал заморачиваться
на отдельном наблюдении. Подождём - время покажет. Время - серьёзная категория.
Ни опередить, ни вспять обратить... Всё остальное - из области фантастики. Надо
уметь ждать, студент. Однако, пора.

Бродский.

Осенний вечер в скромном городке,
гордящимся присутствием на карте
(топограф был, наверное, в азарте
иль с дочкою судьи накоротке).

Уставшее от собственных причуд
Пространство как бы скидывает бремя
величья, ограничиваясь тут
чертами Главной улицы; а Время
взирает с неким холодком в кости
на циферблат колониальной лавки,
в чьих недрах все, что смог произвести
наш мир: от телескопа до булавки.

Здесь есть кино, салуны, за углом
одно кафе с опущенною шторой,
кирпичный банк с распластанным орлом
и церковь, о наличии которой
и ею расставляемых сетей,
когда б не рядом с почтой, позабыли.
И если б здесь не делали детей,
то пастор бы крестил автомобили.

Здесь буйствуют кузнечики в тиши.
В шесть вечера, как вследствие атомной
войны, уже не встретишь ни души.
Луна вплывает, вписываясь в темный
квадрат окна, что твой Экклезиаст.
Лишь изредка несущийся куда-то
шикарный "бьюик" фарами обдаст
фигуру Неизвестного Солдата.

Здесь снится вам не женщина в трико,
а собственный ваш адрес на конверте.
Здесь утром, видя скисшим молоко,
молочник узнает о вашей смерти.
Здесь можно жить, забыв про календарь,
глотать свой бром, не выходить наружу,
и в зеркало глядеться, как фонарь
глядится в высыхающую лужу.

Ты чуешь что-то неладное? Ты желаешь, чтобы я помог тебе разобраться?
Это я могу запросто. Лови совет: определяешь всё происходящее словом
"балаган". А балаган хорош уже тем, что, находясь внутри него, совсем не
обязательно задумываться по поводу происходящего. Надоест - отходи в
сторону. Подумай, студент. С чего бы мне тебе впаривать? И серьёзно
обосновывать совсем не надо - не хватит никаких пальцев, чтобы перечислить
все причины.

По той же причине и будем менять провайдера. Ну-да, даже в балагане
приходится искать иное место. Достали... козлы.

Думай о светлом и радостном и... налей-ка пивка.

Эти разговоры предполагались изначально. Стоит ли сейчас удивляться,
а уж тем более огорчаться, когда они реально возникли? Брось на хрен...

Нет, провайдера я нашёл ранее, но возможно и вылетим из интернета.
Я тебе потом расскажу про "теорию возмущений". Любопытная теория...

А теперь поищем что-нибудь у Бродского.

Чем больше черных глаз, тем больше переносиц,
а там до стука в дверь уже подать рукой.
Ты сам себе теперь дымящий миноносец
и синий горизонт, и в бурях есть покой.
Носки от беготни крысиныя промокли.
К лопаткам приросла бесцветная мишень.
И к ней, как чешуя, прикованы бинокли
не видящих меня смотря каких женьшень.
У северных широт набравшись краски трезвой,
(иначе -- серости) и хлестких резюме,
ни резвого свинца, ни обнаженных лезвий,
как собственной родни, глаз больше не бздюме.
Питомец Балтики предпочитает Морзе!
Для спасшейся души -- естественней петит!
И с уст моих в ответ на зимнее по морде
сквозь минные поля эх яблочко летит.

"Унылая пора! Очей очарованье!..."

Нет, студент! Мне нравится вот это Бродского.

Заморозки на почве и облысенье леса,
небо серого цвета кровельного железа.
Выходя во двор нечетного октября,
ежась, число округляешь до "ох ты бля".
Ты не птица, чтоб улететь отсюда,
потому что как в поисках милой всю-то
ты проехал вселенную, дальше вроде
нет страницы податься в живой природе.
Зазимуем же тут, с черной обложкой рядом,
проницаемой стужей снаружи, отсюда -- взглядом,
за бугром в чистом поле на штабель слов
пером кириллицы наколов.