Выпил - уснул. Студент, что-то явно не так. Похоже простудился...
вот уж блин. Всё это мне напомнило послереанимационный период.
Кстати, в реанимации валялся вместе с Саидом. Блять, к чему бы это?
Ладно, не об этом речь... Так вот студент, вышел ... и проспал год в
салате. Все вокруг гуляют - я, блять, сплю по соседству. Пока не обратился
к врачу - не сделал энцефалограмму - так и спал. Что-то было с подкоркой
после длительного наркоза и последующих обезболивающих. Потом -
прокололся витаминами и всё стало на свои места.

Знаешь, студент, для меня та реанимация - светлое пятно в моей жизни.
Я видел как они меня тащили и не мог себе позволить при них стонать...
разве что - материться. Светлое пятно - потому что там не просматривалось
бабло, а моя матершина - реакция на боль... стон, в присутствии
молоденьких сестёр, для меня был недопустим.

Ладно, пьём пиво...

Бродский.

Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,
дорогой, уважаемый, милая, но неважно
даже кто, ибо черт лица, говоря
откровенно, не вспомнить, уже не ваш, но
и ничей верный друг вас приветствует с одного
из пяти континентов, держащегося на ковбоях;
я любил тебя больше, чем ангелов и самого,
и поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих;
поздно ночью, в уснувшей долине, на самом дне,
в городке, занесенном снегом по ручку двери,
извиваясь ночью на простыне --
как не сказано ниже по крайней мере --
я взбиваю подушку мычащим "ты"
за морями, которым конца и края,
в темноте всем телом твои черты,
как безумное зеркало повторяя.

То что я здесь пишу - Вас не касается. У меня тут свои разборки... с
представителями "мужеского пола". Так херня - не стоит и внимание
обращать. И надеюсь, что вы это поймёте...

Бродский.

Посвящается Пиранези



Не то -- лунный кратер, не то -- колизей; не то --
где-то в горах. И человек в пальто
беседует с человеком, сжимающим в пальцах посох.
Неподалеку собачка ищет пожрать в отбросах.

Не важно, о чем они говорят. Видать,
о возвышенном; о таких предметах, как благодать
и стремление к истине. Об этом неодолимом
чувстве вполне естественно беседовать с пилигримом.

Скалы -- или остатки былых колонн --
покрыты дикой растительностью. И наклон
головы пилигрима свидетельствует об известной
примиренности -- с миром вообще и с местной

фауной в частности. "Да", говорит его
поза, "мне все равно, если колется. Ничего
страшного в этом нет. Колкость -- одно из многих
свойств, присущих поверхности. Взять хоть четвероногих:

их она не смущает; и нас не должна, зане
ног у нас вдвое меньше. Может быть, на Луне
все обстоит иначе. Но здесь, где обычно с прошлым
смешано настоящее, колкость дает подошвам

-- и босиком особенно -- почувствовать, так сказать,
разницу. В принципе, осязать
можно лишь настоящее -- естественно, приспособив
к этому эпидерму. И отрицаю обувь".

Все-таки, это -- в горах. Или же -- посреди
древних руин. И руки, скрещенные на груди
того, что в пальто, подчеркивают, насколько он неподвижен.
"Да", гласит его поза, "в принципе, кровли хижин

смахивают силуэтом на очертанья гор.
Это, конечно, не к чести хижин и не в укор
горным вершинам, но подтверждает склонность
природы к простой геометрии. То есть, освоив конус,

она чуть-чуть увлеклась. И горы издалека
схожи с крестьянским жилищем, с хижиной батрака
вблизи. Не нужно быть сильно пьяным,
чтоб обнаружить сходство временного с постоянным

и настоящего с прошлым. Тем более -- при ходьбе.
И если вы -- пилигрим, вы знаете, что судьбе
угодней, чтоб человек себя полагал слугою
оставшегося за спиной, чем гравия под ногою

и марева впереди. Марево впереди
представляется будущим и говорит "иди
ко мне". Но по мере вашего к мареву приближенья
оно обретает, редея, знакомое выраженье

прошлого: те же склоны, те же пучки травы.
Поэтому я обут". "Но так и возникли вы, --
не соглашается с ним пилигрим. -- Забавно,
что вы так выражаетесь. Ибо совсем недавно

вы были лишь точкой в мареве, потом разрослись в пятно".
"Ах, мы всего лишь два прошлых. Два прошлых дают одно
настоящее. И это, замечу, в лучшем
случае. В худшем -- мы не получим

даже и этого. В худшем случае, карандаш
или игла художника изобразят пейзаж
без нас. Очарованный дымкой, далью,
глаз художника вправе вообще пренебречь деталью

-- то есть моим и вашим существованьем. Мы --
то, в чем пейзаж не нуждается как в пирогах кумы.
Ни в настоящем, ни в будущем. Тем более -- в их гибриде.
Видите ли, пейзаж есть прошлое в чистом виде,

лишившееся обладателя. Когда оно -- просто цвет
вещи на расстояньи; ее ответ
на привычку пространства распоряжаться телом
по-своему. И поэтому прошлое может быть черно-белым,

коричневым, темно-зеленым. Вот почему порой
художник оказывается заворожен горой
или, скажем, развалинами. И надо отдать Джованни
должное, ибо Джованни внимателен к мелкой рвани

вроде нас, созерцая то Альпы, то древний Рим".
"Вы, значит, возникли из прошлого?" -- волнуется пилигрим.
Но собеседник умолк, разглядывая устало
собачку, которая все-таки что-то себе достала

поужинать в груде мусора и вот-вот
взвизгнет от счастья, что и она живет.
"Да нет, -- наконец он роняет. -- Мы здесь просто так, гуляем".
И тут пейзаж оглашается заливистым сучьим лаем.

Бродский.

Ere perennius

Приключилась на твердую вещь напасть:
будто лишних дней циферблата пасть
отрыгнула назад, до бровей сыта
крупным будущим чтобы считать до ста.
И вокруг твердой вещи чужие ей
встали кодлом, базаря "Ржавей живей"
и "Даешь песок, чтобы в гроб хромать,
если ты из кости или камня, мать".
Отвечала вещь, на слова скупа:
"Не замай меня, лишних дней толпа!
Гнуть свинцовый дрын или кровли жесть --
не рукой под черную юбку лезть.
А тот камень-кость, гвоздь моей красы --
он скучает по вам с мезозоя, псы:
от него в веках борозда длинней,
чем у вас с вечной жизнью с кадилом в ней".

Ладно студент, я тебе потом объясню в чём состоит разница между
капитализацией и стоимостью компании. Плюнь и забудь...

Давай о поэзии.

Бродский.

Август

Маленькие города, где вам не скажут правду.
Да и зачем вам она, ведь всЈ равно -- вчера.
Вязы шуршат за окном, поддакивая ландшафту,
известному только поезду. Где-то гудит пчела.

Сделав себе карьеру из перепутья, витязь
сам теперь светофор; плюс, впереди -- река,
и разница между зеркалом, в которое вы глядитесь,
и теми, кто вас не помнит, тоже невелика.

Запертые в жару, ставни увиты сплетнею
или просто плющом, чтоб не попасть впросак.
Загорелый подросток, выбежавший в переднюю,
у вас отбирает будущее, стоя в одних трусах.

Поэтому долго смеркается. Вечер обычно отлит
в форму вокзальной площади, со статуей и т. п.,
где взгляд, в котором читается "Будь ты проклят",
прямо пропорционален отсутствующей толпе.

Ну вот они нам и попались, студент. Лексика соответствует их
мировоззрению... независимо от наших представлений о таких понятиях,
как этика и эстетика. Студент, ты сейчас заткнулся, а я выступлю -
далее посмотрим.
Итак студент, я тебе что поведал? Я тебе поведал то, что деньги -
товарный эквивалент. Иначе, если они им не являются - это просто
бумага. Но самое поразительное... я тут приметил у одной страны долга
(внутреннего и внешнего) под тридцать триллионов, что сравнимо с
тремя их годовым ВВП. То бишь, деньги(бумага) меняются на опять же
бумагу под проценты. О товарном покрытии уже и речи не идёт. Вот этот
долговой пузырь - основной. Всё сегодняшнее - цветочки, а вот когда
рванёт этот... мало не покажется никому.

Студент, вчера был юбилей... всё пропустили.

Слушая Баха

М. Растроповичу

На стене прозвенела гитара,
Зацвели на обоях цветы.
Одиночество Божьего дара -
Как прекрасно
И горестно ты!

Есть ли в мире волшебней
Чем это
(Всей докуке земной вопреки) -
Одиночество звука и цвета,
И паденья последней строки?

Отправляется небыль в дорогу
И становится былью потом.
Кто же смеет указывать Богу
И заведовать Божьим путем?!

Но к словам, ограненным строкою,
Но к холсту, превращенному в дым, -
Так легко прикоснуться рукою,
И соблазн этот так нестерпим!

И не знают вельможные каты,
Что не всякая близость близка,
И что в храм ре-минорной токкаты
Недействительны их пропуска!

Студент, на сон грядущий...

в весеннем лесу пил березовый сок,
С ненаглядной певуньей в стогу ночевал…
Что имел – потерял, что любил – не сберег.
Был я смел и удачлив, а счастья не знал.

И носило меня, как осенний листок.
Я менял города и менял имена.
Надышался я пылью заморских дорог,
Где не пахли цветы, не блестела луна.

И окурки я за борт бросал в океан.
Проклинал красоту островов и морей,
И бразильских болот малярийный туман,
И вино кабаков, и тоску лагерей.

Зачеркнуть бы всю жизнь и сначала начать,
Прилететь к ненаглядной певунье моей…
Да вот только узнает ли Родина-мать
Одного из пропавших своих сыновей?

Я в весеннем лесу пил березовый сок,
С ненаглядной певуньей в стогу ночевал…
Что имел – потерял, что любил – не сберег.
Был я смел и удачлив, а счастья не знал.

Слава



Над утлой мглой столь кратких поколений,
пришедших в мир, как посетивших мир,
нет ничего достойней сожалений,
чем свет несвоевременных мерил.

По городам, поделенным на жадность,
он катится, как розовый транзит,
о, очень приблизительная жалость
в его глазах намеренно скользит.

Но снежная Россия поднимает
свой утлый дым над крышами имен,
как будто он еще не понимает,
но всЈ же вскоре осознает он

ее полуовальные портреты,
ее глаза, а также голоса,
к эстетике минувшего столетья
анапесты мои соотнеся.

В иных домах, над запахами лестниц,
над честностью, а также над жульем,
мы доживем до аналогий лестных,
до сексуальных истин доживем.

В иных домах договорим о славе,
и в жалости потеющую длань,
как в этих скудных комнатах, оставим
агностицизма северную дань.

Прости, о, Господи, мою витиеватость,
неведенье всеобщей правоты
среди кругов, овалами чреватых,
и столь рациональной простоты.

Прости меня -- поэта, человека --
о, кроткий Бог убожества всего,
как грешника или как сына века,
всего верней -- как пасынка его.

Студент, мы забили на экономику и политику. Итак понятно - куча
дураков. Ни о чём они не договорятся. Одни желают продавать бумагу...
другие желают продавать то же.

Ну, и о чём с ними разговаривать?

Забей на них, мальчик... не стоят внимания.

Бродский.

Мы незримы будем, чтоб снова
в ночь играть, а потом искать
в голубом явлении слова
ненадежную благодать.

До того ли звук осторожен?
Для того ли имен драже?
Существуем по милости Божьей
вопреки словесам ворожей.

И светлей неоржавленной стали
мимолетный овал волны.
Мы вольны различать детали,
мы речной тишины полны.

Пусть не стали старше и строже
и живем на ребре реки,
мы покорны милости Божьей
крутизне дождей вопреки.

В этой жизни, мальчик, всё просто: взял деньги - пошёл на хер и делай
что обещал. Торг - не уместен.(c) Однако, наблюдая за этой шпаной,
должен сделать вывод - у этих придурков семь пятниц на неделе. У них
аппетит приходит во время еды... и ради него они готовы срать на все
приличия. Мы, в свою очередь, готовы срать на их аппетиты.

Студент, полемика с дебилами не имеет смысла по определению
дебилов. Так с какого рожна я должен вступать в полемику? Нет, студент,
полемика исключается. Мы уж лучше пиво попьём и поговорим с
навещающими нас гражданочками. И в этом деле - о смысле заботиться не
стоит. Ну и займёмся занятием, смысл которого не просматривается.

Студент, похоже ублюдков надо хоронить - другого пути не вижу.
Нам предлагают начать с Билайна... Нет вопросов... мне абсолютно насрать
с кого начинать. Давай начнём с Билайна... будем хоронить...

Студент, выполнил предложение - предложившие похоже обосрались.
Мне только странно одно - и с этим путинским фуфлом они прутся ко мне.
Мой ответ: подонков не прощаю. Их холопов видят здесь на одном
месте... надеюсь поймут без перевода. Слышишь... херов стоматолог?

Посвящение Глебу Горбовскому



Уходить из любви в яркий солнечный день, безвозвратно;
Слышать шорох травы вдоль газонов, ведущих обратно,
В темном облаке дня, в темном вечере зло, полусонно
Лай вечерних собак -- сквозь квадратные гнезда газона.

Это трудное время. Мы должны пережить, перегнать эти годы,
С каждым новым страданьем забывая былые невзгоды,
И встречая, как новость, эти раны и боль поминутно,
Беспокойно вступая в туманное новое утро.

Как стремительна осень в этот год, в этот год путешествий.
Вдоль белесого неба, черно-красных умолкших процессий,
Мимо голых деревьев ежечасно проносятся листья,
Ударяясь в стекло, ударяясь о камень -- мечты урбаниста.

Я хочу переждать, перегнать, пережить это время,
Новый взгляд за окно, опуская ладонь на колени,
И белесое небо, и листья, и полоска заката сквозная,
Словно дочь и отец, кто-то раньше уходит, я знаю.

Пролетают, летят, ударяются о' землю, падают боком,
Пролетают, проносятся листья вдоль запертых окон,
ВсЈ, что видно сейчас при угасшем, померкнувшем свете,
Эта жизнь, словно дочь и отец, словно дочь и отец, но не хочется
смерти.

Оживи на земле, нет, не можешь, лежи, так и надо,
О, живи на земле, как угодно живи, даже падай,
Но придет еще время -- расстанешься с горем и болью,
И наступят года без меня с ежедневной любовью.

И, кончая в мажоре, в пожаре, в мажоре полета,
соскользнув по стеклу, словно платье с плеча, как значок поворота,
Оставаясь, как прежде, надолго ль, как прежде, на месте,
Не осенней тоской -- ожиданьем зимы, несмолкающей песней.

Смотрим,мальчик, как они будут извиваться...

Кто к минувшему глух
и к грядущему прост,
устремляет свой слух
в преждевременный рост.
Как земля, как вода
под небесною мглой,
в каждом чувстве всегда
сила жизни с иглой.

И невольным объят
страхом, вздрогнет, как мышь,
тот, в кого ты свой взгляд устремишь,
из угла устремишь.

Засвети же свечу
на краю темноты.
Я увидеть хочу
то, что чувствуешь ты.
В этом доме ночном,
где скрывает окно,
словно скатерть с пятном,
темноты полотно.

Ставь на скатерть стакан,
чтоб он вдруг не упал,
чтоб сквозь стол-истукан,
словно соль проступал,
незаметный в окне,
ослепительный путь --
будто льется вино
и вздымается грудь.

Ветер, ветер пришел,
шелестит у окна,
укрывается стол
за квадрат полотна,
и трепещут цветы
у него позади,
на краю темноты,
словно сердце в груди.

И чернильная тьма
наступает опять,
как движенье ума
отметается вспять,
и сиянье звезды
на латуни осей
глушит звуки езды
на дистанции всей.

И вечный бой.
Покой нам только снится.
И пусть ничто
не потревожит сны.
Седая ночь,
и дремлющие птицы
качаются от синей тишины.

И вечный бой.
Атаки на рассвете.
И пули,
разучившиеся петь,
кричали нам,
что есть еще Бессмертье...
... А мы хотели просто уцелеть.

Простите нас.
Мы до конца кипели,
и мир воспринимали,
как бруствер.
Сердца рвались,
метались и храпели,
как лошади,
попав под артобстрел.

...Скажите... там...
чтоб больше не будили.
Пускай ничто
не потревожит сны.
...Что из того,
что мы не победили,
что из того,
что не вернулись мы?..

Студент, внутренний государственный долг достиг 1378 млрд. руб.
Там всякие ОФЗ (ОФЗ — Облигации Федерального Займа — облигации,
выпускаемые Министерством финансов Российской Федерации.). Пытаюсь
понять: как сочетаются заимствования государства с многолетним
профицитом бюджета?

Нет, студент, ответ на этот вопрос мне известен. Меня интересует ответ
на вопрос: какого хера эта шпана попёрлась ко мне и начала вокруг меня
всё крушить? При условии, что они свой мудизм публично даже спрятать не
могут.

Вот и задумался: а каков их интеллектуальный уровень? Вот уж... блять...