Извини мальчик, отвлёкся.
Вступил в дискуссию по поводу идеальных мужчин. Я не знаю
на кой хрен мне всё это надо... просто заинтересовался. Да нет,
студент, я уж точно к идеалу-то не примеряюсь. Мне просто было
интересно, что об этом думает продвинутая через интернет мОлодежь.
Что выяснил? Я выяснил, что между определением идеального мужчины
и пониманием его поступков - глубокая непреодолимая пропасть. То есть
набор слов им известен, а вот связать этот набор с поступками для них
никакой возможности.
Обычное дело, студент. Слова знаем... с реальностью связать не можем.

На прения с самим
собою ночь
убив, глотаешь дым,
уже не прочь
в набрякшую гортань
рукой залезть.
По пуговицам грань
готов провесть.

Чиня себе правЈж,
душе, уму,
порою изведешь
такую тьму
и времени и слов,
что ломит грудь,
что в зеркало готов
подчас взглянуть.

Но это только ты,
и жизнь твоя
уложена в черты
лица, края
которого тверды
в беде, в труде
и, видимо, чужды
любой среде.

Но это только ты.
Твое лицо
для спорящей четы
само кольцо.
Не зеркала вина,
что скривлен рот:
ты Лотова жена
и сам же Лот.

Но это только ты.
А фон твой -- ад.
Смотри без суеты
вперед. Назад
без ужаса смотри.
Будь прям и горд,
раздроблен изнутри,
на ощупь тверд.

Брожу в редеющем лесу.
Промозглость, серость.
Уже октябрь. На носу
Ваш праздник, Эрос.
Опять в Ваш дом набьется рать
жрецов искусства
"Столицу" жрать и проверять
стабильность чувства.

Какой простор для укоризн.
Со дня ареста
приятно чувствовать, что жизнь
у нас -- ни с места.
Хлебнуть бы что-нибудь вдали
за Вашу радость,
но расстояния нули,
увы, не градус.

Высоцкий.

МОЙ ГАМЛЕТ

Я только малость объясню в стихе -
На все я не имею полномочий...
Я был зачат, как нужно, во грехе -
В поту и нервах первой брачной ночи.

Я знал, что, отрываясь от земли,-
Чем выше мы, тем жестче и суровей;
Я шел спокойно прямо в короли
И вел себя наследным принцем крови.

Я знал - все будет так, как я хочу,
Я не бывал внакладе и в уроне,
Мои друзья по школе и мечу
Служили мне, как их отцы - короне.

Не думал я над тем, что говорю,
И с легкостью слова бросал на ветер -
Мне верили и так, как главарю,
Все высокопоставленные дети.

Пугались нас ночные сторожа,
Как оспою, болело время нами.
Я спал на кожах, мясо ел с ножа
И злую лошадь мучил стременами.

Я знал - мне будет сказано: "Царуй!" -
Клеймо на лбу мне рок с рожденья выжег.
И я пьянел среди чеканных сбруй,
Был терпелив к насилью слов и книжек.

Я улыбаться мог одним лишь ртом,
А тайный взгляд, когда он зол и горек,
Умел скрывать, воспитанный шутом,-
Шут мертв теперь: "Аминь!" Бедняга Йорик!..

Но отказался я от дележа
Наград, добычи, славы, привилегий:
Вдруг стало жаль мне мертвого пажа,
Я объезжал зеленые побеги...

Я позабыл охотничий азарт,
Возненавидел и борзых, и гончих,
Я от подранка гнал коня назад
И плетью бил загонщиков и ловчих.

Я видел - наши игры с каждым днем
Все больше походили на бесчинства,-
В проточных водах по ночам, тайком
Я отмывался от дневного свинства.

Я прозревал, глупея с каждым днем,
Я прозевал домашние интриги.
Не нравился мне век, и люди в нем
Не нравились,- и я зарылся в книги.

Мой мозг, до знаний жадный, как паук,
Все постигал: недвижность и движенье,-
Но толка нет от мыслей и наук,
Когда повсюду им опроверженье.

С друзьями детства перетерлась нить,
Нить Ариадны оказалась схемой.
Я бился над словами "быть, не быть",
Как над неразрешимою дилеммой.

Но вечно, вечно плещет море бед,-
В него мы стрелы мечем - в сито просо,
Отсеивая призрачный ответ
От вычурного этого вопроса.

Зов предков слыша сквозь затихший гул,
Пошел на зов,- сомненья крались с тылу,
Груз тяжких дум наверх меня тянул,
А крылья плоти вниз влекли, в могилу.

В непрочный сплав меня спаяли дни -
Едва застыв, он начал расползаться.
Я пролил кровь, как все,- и, как они,
Я не сумел от мести отказаться.

А мой подъем пред смертью - есть провал.
Офелия! Я тленья не приемлю.
Но я себя убийством уравнял
С тем, с кем я лег в одну и ту же землю.

Я Гамлет, я насилье презирал,
Я наплевал на датскую корону,-
Но в их глазах - за трон я глотку рвал
И убивал соперника по трону.

Но гениальный всплеск похож на бред,
В рожденьи смерть проглядывает косо.
А мы все ставим каверзный ответ
И не находим нужного вопроса.

Бродский.

Отрывок

Sad man jokes his own way1

Я не философ. Нет, я не солгу.
Я старый человек, а не философ,
хотя я отмахнуться не могу
от некоторых бешеных вопросов.
Я грустный человек, и я шучу
по-своему, отчасти уподобясь
замку. А уподобиться ключу
не позволяет лысина и совесть.
Пусть те правдоискатели, что тут
не в силах удержаться от зевоты,
себе по попугаю заведут,
и те цедить им будут анекдоты.
Вот так же, как в прогулке нагишом,
вот так -- и это, знаете, без смеха --
есть что-то первобытное в большом
веселии от собственного эха.
Серьезность, к сожалению, не плюс.
Но тем, что я презрительно отплюнусь,
я только докажу, что не стремлюсь
назад, в глубокомысленную юность.
Так зрелище, приятное для глаз,
башмак заносит в мерзостную жижу.
Хоть пользу диалектики как раз
в удобстве ретроспекции я вижу.

Я не гожусь ни в дети, ни в отцы.
Я не имею родственницы, брата.
Соединять начала и концы
занятие скорей для акробата.
Я где-то в промежутке или вне.
Однако я стараюсь, ради шутки,
в действительности стоя в стороне,
настаивать, что "нет, я в промежутке"...

В одиночке при ходьбе плечо
следует менять при повороте,
чтоб не зарябило и еще
чтобы свет от лампочки в пролете

падал переменно на виски,
чтоб зрачок не чувствовал суженья.
Это не избавит от тоски,
но спасет от головокруженья.

Да нет... я вообще-то на этой игре и не настаивал, а наоборот
противился. Но ребята попались слишком уж заводные. Дадим им
время, чтобы они карты свои хорошенько рассмотрели. Я не знаю
чем они собрались играть. Да мне и неинтересно.

Давай Бродского сообразим...

Мои слова, я думаю, умрут,
и время улыбнется, торжествуя,
сопроводив мой безотрадный труд
в соседнюю природу неживую.
В былом, в грядущем, в тайнах бытия,
в пространстве том, где рыщут астронавты,
в морях бескрайних -- в целом мире я
не вижу для себя уж лестной правды.
Поэта долг -- пытаться единить
края разрыва меж душой и телом.
Талант -- игла. И только голос -- нить.
И только смерть всему шитью -- пределом.

Ладно, студент, я знаю, что ты там обнаружил.
Плюнь и разотри.

Я тут у И. Губермана позаимствовал...

Боюсь. В душе мы очень сиротливые,
темны по мироощущению.
А то, что дико похотливы –
мы просто тянемся к общению.

Старушки мне легко прощают
все неприличное и пошлое,
во мне старушки ощущают
их не случившееся прошлое.

Все невпопад и наобум,
по всей Руси гуляет нелюдь.
А в людях совесть, честь и ум
живут, как щука, рак и лебедь.

Опять полна гражданской страсти
толпа мыслителей лихих
и лижет ягодицы власти,
слегка покусывая их.

Хоть и нет уже крепкой узды,
россиянин тяжел на подъем.
И не любит он быстрой узды,
по причине, что едут на нем.

Мальчик, поговорим о свободе.
Определение приводить не буду... сам найдёшь, если не поленишься.
Замечу только, что степень своей свободы буду определять я сам, а уж
точно не посторонний дядя. Дяди здесь уже наупражнялись... мне
хватило. Полагаешь, что некоторые события я неправильно
интерпретировал? Тогда я тебе изображу некий джентельменский набор:
семья (близкие) - работа (должность, бизнес) - бабло - сексуальные
предпочтения - компромат. Что скажешь, мальчик, по поводу набора?
Согласен... с некоторыми допущениями - это совпадает с жизненными
обстоятельствами большинства граждан. И это всё, что можешь сказать?
Тогда слушай сюда. А вот для некоторых граждан составляющие этого
набора - инструменты влияния. Влияния с целью получения контроля над
гражданином (гражданкой). И неважно для чего нужен этот контроль...

А теперь посмотри внимательно на отдельные составляющие и повороши
свою память. Ничего не узнаёшь? Ты не спеши, а увидишь так промолчи
и подумай.

Свобода, понимаешь, с геморроем...

Бродский.

...и при слове "грядущее" из русского языка
выбегают черные мыши и всей оравой
отгрызают от лакомого куска
памяти, что твой сыр дырявой.
После стольких лет уже безразлично, что
или кто стоит у окна за шторой,
и в мозгу раздается не земное "до",
но ее шуршание. Жизнь, которой,
как дареной вещи, не смотрят в пасть,
обнажает зубы при каждой встрече.
От всего человека вам остается часть
речи. Часть речи вообще. Часть речи.

Студент, просто для прояснения. Не уверен, что поймут, но тем
не менее.
Ты надеюсь не забыл, что я по образованию физик. У меня были
разные преподаватели, но среди них не было ни одного, который
бы советовал реагировать на сказки, а не на действительность.
Моё сознание - тот самый банк данных, которым я и пользуюсь
при восприятии действительности. В частности, именно там и
оседают данные моего личного жизненного опыта в
отфильтрованном и отсортированном виде. И вот с помощью этих
данных я формирую своё восприятие действительности. Поэтому
позволю себе напомнить для особо интеллектуальных... в основе
мой жизненный опыт, а ни чей-то ещё. И по другому не будет...

Ну вот, студент, только я хотел написать здесь про Клавку, так тут же
кто-то влез... со своими техническими прибамбасами. Что, бля, неужели
нельзя? Хорошо, воспользуемся черновичком.

Господа кураторы и модераторы, с какого бодуна вы решили, что я
нуждаюсь в вашей опеке или советах? Или полагаете, что я забыл
тех... кто мне по жизни всё расхерачил? Угомонились бы вы...
неразумные...

Значит так, студент. Я сегодня возобновил прогулки и первое же
столкновение с действительностью озадачило. Смотри... батарейки
производят в Швейцарии, евро подорожал процентов на тридцать, а
батарейки в два с лишним раза. Студент, ты чего-нибудь понимаешь в
этой экономике и действительности? Я давно уже ни хрена не понимаю
и кроме рвотных позывов... никаких чувств. Здесь давно уже
наблюдается только одна стабильность - стабильность идиотизма.
Нет мальчик, в виртуальном пространстве мы от этого идиотизма не
увернёмся... ребята серьёзные и здесь достанут.Что они и
демонстрируют...
Для чего пишу? Наверное, не желаю отказывать себе в удовольствии
высказать им всё, что я о них думаю. Чем мы рискуем? Ну, вышибут
ещё раз из интернета - не привыкать. Будем опять вглядываться в
действительность... блевать и опять вглядываться.

Да и выяснил я здесь уже всё. Мне просто предложили другую
действительность, раскрасив её в розовые тона. Ничего другого не
ожидал... Потери будут невелики.

Студент, болел, а зашёл и заметил, что через IE так и не могу попасть.
Захожу через "Opera".

Хрен с ними... для начала споём.

НОЧНОЙ РАЗГОВОР

- Мой конь притомился,
стоптались мои башмаки.
Куда же мне ехать?
Скажите мне, будьте добры.
- Вдоль Красной реки, моя радость,
вдоль Красной реки,
До Синей горы, моя радость,
до Синей горы.

- А как мне проехать туда?
Притомился мой конь.
Скажите, пожалуйста,
как мне проехать туда?
- На ясный огонь, моя радость,
на ясный огонь,
Езжай на огонь, моя радость,
найдешь без труда.

- А где же тот ясный огонь?
Почему не горит?
Сто лет подпираю я небо ночное плечом...
- Фонарщик был должен зажечь,
да, наверное, спит,
фонарщик-то спит, моя радость...
А я ни при чем.

И снова он едет один,
без дороги,
во тьму.
Куда же он едет,
ведь ночь подступила к глазам!..
- Ты что потерял, моя радость?-
кричу я ему.
И он отвечает:
- Ах, если б я знал это сам...

Булат Окуджава.

На виа Джулиа

Теодоре Л.

Колокола до сих пор звонят в том городе, Теодора,
будто ты не растаяла в воздухе пропеллерною снежинкой
и возникаешь в сумерках, как свет в конце коридора,
двигаясь в сторону площади с мраморной пиш. машинкой,
и мы встаем из-за столиков! Кочевника от оседлых
отличает способность глотнуть ту же жидкость дважды.
Не говоря об ангелах, не говоря о серых
в яблоках, и поныне не утоливших жажды
в местных фонтанах. Знать, велика пустыня
за оградой собравшего рельсы в пучок вокзала!
И струя буквально захлебывается, вестимо
оттого, что не все еще рассказала
о твоей красоте. Городам, Теодора, тоже
свойственны лишние мысли, желанья счастья,
плюс готовность придраться к оттенку кожи,
к щиколоткам, к прическе, к длине запястья.
Потому что становишься тем, на что смотришь, что близко видишь.
С дальнозоркостью отпрыска джулий, октавий, ливий
город смотрит тебе вдогонку, точно распутный витязь:
чем длиннее улицы, тем города счастивей.

Как давно я топчу, видно по каблуку.
Паутинку тоже пальцем не снять с чела.
То и приятно в громком кукареку,
что звучит как вчера.
Но и черной мысли толком не закрепить,
как на лоб упавшую косо прядь.
И уже ничего не сниться, чтоб меньше быть,
реже сбываться, не засорять
времени. Нищий квартал в окне
глаз мозолит, чтоб, в свой черед,
в лицо запомнить жильца, а не
как тот считает, наоборот.
И по комнате точно шаман кружа,
я наматываю, как клубок,
на себя пустоту ее, чтоб душа
знала что-то, что знает Бог.

Студент, пролез с помощью иного браузера.
Должен заметить, что под портупеей рубашонку морщит.

Так и не научились работать... дерьмо.

Бродский.

Жизнь в рассеянном свете

Грохот цинковой урны, опрокидываемой порывом
ветра. Автомобили катятся по булыжной
мостовой, точно вода по рыбам
Гудзона. Еле слышный
голос, принадлежащий Музе,
звучащий в сумерках как ничей, но
ровный, как пенье зазимовавшей мухи,
нашептывает слова, не имеющие значенья.

Неразборчивость буквы. Всклокоченная капуста
туч. Светило, наказанное за грубость
прикосновенья. Чье искусство --
отнюдь не нежность, но близорукость.
Жизнь в рассеянном свете! и по неделям
ничего во рту, кроме бычка и пива.
Зимой только глаз сохраняет зелень,
обжигая голое зеркало, как крапива.

Ах, при таком освещении вам ничего не надо!
Ни торжества справедливости, ни подруги.
Очертания вещи, как та граната,
взрываются, попадая в руки.
И конечности коченеют. Это
оттого, что в рассеянном свете холод
демонстрирует качества силуэта --
особенно, если предмет немолод.

Спеть, что ли, песню о том, что не за горами?
о сходстве целого с половинкой
о чувстве, будто вы загорали
наоборот: в полнолунье, с финкой.
Но никто, жилку надув на шее,
не подхватит мотивчик ваш. Ни ценитель,
ни нормальная публика: чем слышнее
куплет, тем бесплотнее исполнитель.

Бродский.

Элегия

А. А.

Прошло что-то около года. Я вернулся на место битвы,
к научившимся крылья расправлять у опасной бритвы
или же -- в лучшем случае -- у удивленной брови
птицам цвета то сумерек, то испорченной крови.
Теперь здесь торгуют останками твоих щиколоток, бронзой
загорелых доспехов, погасшей улыбкой, грозной
мыслью о свежих резервах, памятью об изменах,
оттиском многих тел на выстиранных знаменах.
ВсЈ зарастает людьми. Развалины -- род упрямой
архитектуры, и разница между сердцем и черной ямой
невелика -- не настолько, чтобы бояться,
что мы столкнемся однажды вновь, как слепые яйца.
По утрам, когда в лицо вам никто не смотрит,
я отправляюсь пешком к монументу, который отлит
из тяжелого сна. И на нем начертано: Завоеватель.
Но читается как "завыватель". А в полдень -- как "забыватель".

Провинциальное

По колено в репейнике и в лопухах,
по галош в двухполоске, бегущей попасть под поезд,
разъезд минующий впопыхах;
в сонной жене, как инвалид, по пояс.
И куда ни посмотришь, всюду сады, зады.
И не избы стоят, а когда-то бревна
порешили лечь вместе, раз от одной беды
все равно не уйдешь, да и на семь ровно
ничего не делится, окромя
дней недели, месяца, года, века.
Чем стоять стоймя, лучше лечь плашмя
и впускать в себя вечером человека.

Меня поражают, студент, эти идиоты.
Они мне перекрыли запись в 21-ом апреля. Хорошо, добавлю
к написанному предыдущему.
Ну что, щенок, неймётся?
Давай... продолжай урод.

Хорошо ребята, вас определили, как дерьмо... не на что не способное.
Поздравляю!

Господа организаторы ЖЖ... Вы бы сначала решили вопрос: как вам
не обосраться. А уж потом бы раскручивали данный ресурс.

Приглашение к путешествию

Сначала разбей стекло с помощью кирпича.
Из кухни пройдешь в столовую (помни: там две ступеньки).
Смахни с рояля Бетховена и Петра Ильича,
отвинти третью ножку и обнаружишь деньги.

Не сворачивай в спальню, не потроши комод,
не то начнешь онанировать. В спальне и в гардеробе
пахнет духами; но, кроме тряпок от
Диора, нет ничего, что бы толкнуть в Европе.

Спустя два часа, когда объявляют рейс,
не дергайся; потянись и подави зевоту.
В любой толпе пассажиров, как правило, есть еврей
с пейсами и с детьми: примкни к его хороводу.

Наутро, когда Зизи распахивает жалюзи,
сообщая, что Лувр закрыт, вцепись в ее мокрый волос,
ткни глупой мордой в подушку и, прорычав "Грызи",
сделай с ней то, от чего у певицы садится голос.

Любопытно, так и будем фуфло гнать?
Ждём...

Плюнь студент... не бери в голову.
На! Читай...

Бродский.

Точка всегда обозримей в конце прямой.
Веко хватает пространство, как воздух -- жабра.
Изо рта, сказавшего все, кроме "Боже мой",
вырывается с шумом абракадабра.
Вычитанье, начавшееся с юлы
и т. п., подбирается к внешним данным;
паутиной окованные углы
придают сходство комнате с чемоданом.
Дальше ехать некуда. Дальше не
отличить златоуста от златоротца.
И будильник так тикает в тишине,
точно дом через десять минут взорвется.