Август

Маленькие города, где вам не скажут правду.
Да и зачем вам она, ведь всЈ равно -- вчера.
Вязы шуршат за окном, поддакивая ландшафту,
известному только поезду. Где-то гудит пчела.

Сделав себе карьеру из перепутья, витязь
сам теперь светофор; плюс, впереди -- река,
и разница между зеркалом, в которое вы глядитесь,
и теми, кто вас не помнит, тоже невелика.

Запертые в жару, ставни увиты сплетнею
или просто плющом, чтоб не попасть впросак.
Загорелый подросток, выбежавший в переднюю,
у вас отбирает будущее, стоя в одних трусах.

Поэтому долго смеркается. Вечер обычно отлит
в форму вокзальной площади, со статуей и т. п.,
где взгляд, в котором читается "Будь ты проклят",
прямо пропорционален отсутствующей толпе.

Ладно... студент... поболели и поматерились.
Кто-то записывал, но они не писатели... да и хрен с ними.
Выиграли... и выиграли. Можно только поздравить.
Вот и поздравим...

Вот теперь садимся и начинаем болеть за этот пельмень...

Блин, время перепутал. Можем и о Зорге написать.
Сдали его японцам "свои"... разведчики. В своё время одна передача прошла,
о которой и упоминаний уже не найдёшь. Всё зачистили... Ну кому же хвастаться
подобным подвигом? Нет, студент, похоже на правду. Один посольский вызвал на
встречу нелегала Зорге? Почему пошёл на провальную встречу? Полагаю, что из-за
жены, которую взяли в сороковом. Мальчик, жить в этом мире мужчиной, а не
падалью всегда было опасно. Жена умерла в сорок третьем... он был казнён в
том же году. Да никто его обменивать не собирался. Решение его сдать, скорее
всего, было принято Сталиным... и оно было принято после начала войны. Ему
тогда в разведке псевдоним изменили. Ну а после сдали...

Учись... студент. А ты мне какую-то херню несёшь... про гарантии.

Всё, студент, садимся смотреть хокей (две "к").

Студент, я уже писал в этом дневнике, что Жуков в моей защите не нуждается.
Однако, приходится ещё раз напоминать, что воюют теми ресурсами, которые
на данный момент доступны. Ты можешь сколько угодно считать самолёты, танки
и артиллерийские стволы, но тут ещё возникает вопрос профессионального управления
всей этой хренью. А если у тебя сплошь мальчишки без серьёзного боевого опыта,
то и счёт этот не является серьёзным аргументом. Ты думаешь было в начале войны
иначе? В 1941-ом году РККА гнали до Москвы, как скот... У них ведь даже карт своей
территории не было, необходимых для организованного отступления и обороны.
Вот так, блин, и воевали... в слепую. Главного картографа при Генеральном Штабе
вроде бы шлёпнули в 1939-ом, а на его место поставили аспиранта.
Вот как хочешь блять... так и воюй... Кстати, ты не знаешь почему в августе прошлого
года на российских самолётах летали сплошь полковники? А ты подумай...

Да нет, мальчик, что меня касалось... я уже понял.
Мальчик, я уже давно перестал этих ублюдков понимать.
Да они и сами себя давно уже ни хера не понимают...

Да и хрен с ними...

Михаилу Барышникову

Классический балет есть замок красоты,
чьи нежные жильцы от прозы дней суровой
пиликающей ямой оркестровой
отделены. И задраны мосты.

В имперский мягкий плюш мы втискиваем зад,
и, крылышкуя скорописью ляжек,
красавица, с которою не ляжешь,
одним прыжком выпархивает в сад.

Мы видим силы зла в коричневом трико,
и ангела добра в невыразимой пачке.
И в силах пробудить от элизийской спячки
овация Чайковского и Ко.

Классический балет! Искусство лучших дней!
Когда шипел ваш грог, и целовали в обе,
и мчались лихачи, и пелось бобэоби,
и ежели был враг, то он был -- маршал Ней.

В зрачках городовых желтели купола.
В каких рождались, в тех и умирали гнездах.
И если что-нибудь взлетало в воздух,
то был не мост, а Павлова была.

Как славно ввечеру, вдали Всея Руси,
Барышникова зреть. Талант его не стерся!
Усилие ноги и судорога торса
с вращением вкруг собственной оси

рождают тот полет, которого душа
как в девках заждалась, готовая озлиться!
А что насчет того, где выйдет приземлиться, --
земля везде тверда; рекомендую США.

Снаружи темнеет, верней -- синеет, точней -- чернеет.
Деревья в окне отменяет, диван комнеет.
Я выдохся за день, лампу включать не стану
и с мебелью в комнате вместе в потемки кану.
Пора признать за собой поверхность и, с ней, наклонность
к поверхности, оставить претензии на одушевленность;
хрустнуть суставами, вспомнить кору, коренья и,
смахнув с себя пыль, представить процесс горенья.
Вор, скрипя половицей, шаря вокруг как Шива,
охнет, наткнувшись на нечто твердое, от ушиба.
Но как защита от кражи, тем более -- разговора,
это лучше щеколды и крика "держите вора".

Темнеет, точней -- чернеет, вернее -- деревенеет,
переходя ту черту, за которой лицо дурнеет,
и на его развалинах, вприсядку и как попало,
неузнаваемость правит подобье бала.
В конце концов, темнота суть число волокон,
перестающих считаться с существованьем окон,
неспособных представить, насколько вещь окрепла
или ослепла от перспективы пепла
и в итоге -- темнеет, верней -- ровнеет, точней -- длиннеет.
Незрячесть крепчает, зерно крупнеет;
ваш зрачок расширяется, и, как бы в ответ на это,
в мозгу вовсю разгорается лампочка анти-света.

Так пропадают из виду; но настоящий финиш
не там, где кушетку вплотную к стене придвинешь,
но в ее многоногости за полночь, крупным планом
разрывающей ленточку с надписью "Геркуланум".

Провинциальное

По колено в репейнике и в лопухах,
по галош в двухполоске, бегущей попасть под поезд,
разъезд минующий впопыхах;
в сонной жене, как инвалид, по пояс.
И куда ни посмотришь, всюду сады, зады.
И не избы стоят, а когда-то бревна
порешили лечь вместе, раз от одной беды
все равно не уйдешь, да и на семь ровно
ничего не делится, окромя
дней недели, месяца, года, века.
Чем стоять стоймя, лучше лечь плашмя
и впускать в себя вечером человека.

Открой блокнот и записывай, студент, определённую последовательность действий:
входишь в дневник - жмёшь на "кнопку" "написать" - вырубаешь связь по LAN -
открываешь текстовой редактор - пишешь сообщение - копируешь это сообщение
в форму - восстанавливаешь связь - жмёшь быстро на "кнопку" "отправить".
Никаких гарантий в этом мире тебе никто не даст, но как способ выразиться
вполне приемлем.

Теперь о главном...
Мальчик, это не наш праздник... это - праздник участников, обеспечивавших
эту победу. Я уже выпил за память погибших и не доживших... а также за здоровье
доживших. Официальный пафос людей, погрязших в коррупции... мне до фени.
Я им давно уже не верю... А с ветеранами я как-нибудь объяснюсь... без этой
политической и меркантильной шпаны.

Пошевелив пальцами ног, Степа догадался, что лежит в носках, трясущейся рукою провел по бедру,
чтобы определить, в брюках он или нет, и не определил.

Булгаков, "Мастер и Маргарита".

Студент, поездил посмотрел и что-то задумался.
Нам вся эта хрень для чего нужна? Чтобы читать в кресле с комфортом.
А следовательно это основной вопрос, а не вопрос бабла. Чешим репу,
студент. Кое-что приглядел... подождём окончания праздников.

Бродский.

Новая Англия

Хотя не имеет смысла, деревья еще растут.
Их можно увидеть в окне, но лучше издалека.
И воздух почти скандал, ибо так раздут,
что нетрудно принять боинг за мотылька.

Мы только живем не там, где родились -- а так
все остальное на месте и лишено судьбы,
и если свести с ума требуется пустяк,
то начеку ольха, вязы или дубы.

Чем мускулистей корни, тем осенью больше бздо,
если ты просто лист. Если ты, впрочем, он,
можно пылать и ночью, включив гнездо,
чтоб, не будя, пересчитать ворон.

Когда-нибудь всем, что видишь, растопят печь,
сделают карандаш или, Бог даст, кровать.
Но землю, в которую тоже придется лечь,
тем более -- одному, можно не целовать.

Ну, студент, всё посмотрел послушал и ответил. Опять же заметил,
что не все сообщения до меня доходят. А тебе не без разницы, кто
фильтрует? Мог бы и сам догадаться...

У нас технический вопрос и видимо придётся задницу от стула оторвать.
Прогуляемся... посмотрим на людей и технику. Уж очень не комфортно
читать, сидя на стуле и вглядываясь в монитор. Может что-то баксов
за триста себе и приглядим.

Девчата и ребята, вам не надо относить мои сообщения на свой личный счёт.
Сообщения в моём дневнике вас не касаются. Если возникнут вопросы...
моя личка в вашем распоряжении. Вы спрашиваете - я отвечаю. Остальные
поймут и без пояснений...

Впоследствии Потоцкий говорил мне:
«…Я – писатель, бля, типа Чехова. Чехов был абсолютно прав. Рассказ можно написать о чем угодно. Сюжетов навалом. Возьмем любую профессию. Например, врач. Пожалуйста. Хирург, бля, делает операцию. И узнает в больном – соперника. Человека, с которым ему изменила жена. Перед хирургом нравственная, бля, дилемма. То ли спасти человека, то ли отрезать ему… Нет, это слишком, это, бля, перегиб… В общем, хирург колеблется. А потом берет скальпель и делает чудо. Конец, бля, такой: „Медсестра долго, долго глядела ему вслед…“ Или, например, о море, – говорил Потоцкий, – запросто… Моряк, бля, уходит на пенсию. Покидает родное судно. На корабле остаются его друзья, его прошлое, его молодость. Мрачный, он идет по набережной Фонтанки. И видит, бля, парнишка тонет. Моряк, не раздумывая, бросается в ледяную пучину. Рискуя жизнью, вытаскивает паренька… Конец такой: „Навсегда запомнил Витька эту руку. Широкую, мозолистую руку с голубым якорем на запястье…“ То есть, моряк всегда остается моряком, даже если он, бля, на пенсии…»

Довлатов, "Заповедник".

Давай о литературе.

Пир пошел как-то сразу дружно, весело, бодро.
- Расстегаи подвели! - слышал я голос Измаила Александровича. - Зачем же мы с тобою,
Баклажанов, расстегаи ели?
Звон хрусталя ласкал слух, показалось, что в люстре прибавили свету. Все взоры после
третьей рюмки обратились к Измаилу Александровичу. Послышались просьбы:
- Про Париж! Про Париж!
- Ну, были, например, на автомобильной выставке, - рассказывал Измаил Александрович, -
открытие, все честь по чести, министр, журналисты, речи... между журналистов стоит этот
жулик, Кондюков Сашка... Ну, француз, конечно, речь говорит... на скорую руку спичишко.
Шампанское, натурально. Только смотрю - Кондюков надувает щеки, и не успели мы мигнуть,
как его вырвало! Дамы тут, министр! А он, сукин сын!.. И что ему померещилось, до сих пор
не могу понять! Скандалище колоссальный. Министр, конечно, делает вид, что ничего не
замечает, но как тут не заметишь... Фрак, шапокляк, штаны тысячу франков стоят. Все
вдребезги... Ну, вывели его, напоили водой, увезли...
- Еще! Еще! - кричали за столом.
В это время уже горничная в белом фартуке обносила осетриной. Звенело сильней, уже слышались
голоса. Но мне мучительно хотелось знать про Париж, и я в звоне, стуке и восклицаниях ухом
ловил рассказы Измаила Александровича.
- Баклажанов! Почему ты не ешь?..
- Дальше! Просим! - кричал молодой человек, аплодируя...
- Дальше что было?
- Ну а дальше сталкиваются оба эти мошенника на Шан-Зелизе, нос к носу... Табло! И не успел он
оглянуться, как этот прохвост Катькин возьми и плюнь ему прямо в рыло!..
- Ай-яй-яй!
- Да-с... Баклажанов! Не спи ты, черт этакий!.. Нуте-с, и от волнения, он неврастеник ж-жуткий,
промахнись, и попал даме, совершенно неизвестной даме, прямо на шляпку...
- На Шан-Зелизе?!
- Подумаешь! Там это просто! А у ней одна шляпка три тысячи франков! Ну конечно, господин
какой-то его палкой по роже... Скандалище жуткий!
Тут хлопнуло в углу, и желтое абрау засветилось передо мною в узком бокале... Помнится, пили
за здоровье Измаила Александровича. И опять я слушал про Париж.
- Он, не смущаясь, говорит ему: "Сколько?" А тот... ж-жулик! (Измаил Александрович даже зажмурился.)
"Восемь, говорит, тысяч!" А тот ему в ответ: "Получите!" И вынимает руку и тут же показывает ему шиш!
- В Гранд-Опера'?!
- Подумаешь! Плевал он на Гранд-Опера'! Тут двое министров во втором ряду.
- Ну, а тот? Тот-то что? - хохоча, спрашивал кто-то.
- По матери, конечно!
- Батюшки!
- Ну, вывели обоих, там это просто...

Булгаков, "Театральный роман".

С какого рожна ты про этику опять верещишь? Ты чо, сучонок, не видишь, как
нам ежедневно пытаются насрать? Ты абсолютно прав... всё дело в том, что
их послали на хер. Так они иного и не заслужили... Эти мудаки решили, что
деньги можно зарабатывать, командуя прокуратурой и судом. А иначе они
и зарабатывать не могут... Там интеллекта с гулькин хер. Вот с желанием бабла
они сюда в очередной раз и припёрлись. Шпана дерьмовая...

Мы не будем восстанавливать в очередной раз пропавший текст.
Мы просто зададим по-детски наивный вопрос людям, которые отслеживают
любой знак кириллицы, введённый на нашей клавиатуре: вы, ребята, совсем
ёбнулись... или начальство достало?

Студент, полдня просидел в библиотке у Мошкова.
Ты пока почитай, а я свои дела доделаю. Потом поговорим.

Стало быть... Я помню прекрасно румяную, но исстрадавшуюся физиономию
передо мной на табурете. Это был солдат, вернувшийся в числе прочих с
развалившегося фронта после революцви. Отлично помню и здоровеннейший,
прочно засевший в челюсти крепкий зуб с дуплом. Щурясь с мудрым выражением и
озабоченно покрякивая, я наложил щипцы на зуб, причем, однако, мне отчетливо
вспомнился всем известный рассказ Чехова о том, как дьячку рвали зуб. И тут
мне впервые показалось, что рассказ этот нисколько не смешон.
Во рту громко хрустнуло, и солдат коротко взвыл: - Ого-о!
После этого под рукой сопротивление прекратилось, и щипцы выскочили изо
рта с зажатым окровавленным и белым предметом в них. Тут у меня екнуло
сердце, потому что предмет это превосходил по объему всякий зуб, хотя бы
даже и солдатский коренной. Вначале я ничего не понял, но потом чуть не
зарыдал: в щипцах, правда, торчал и зуб с длиннейшими корнями, но на зубе
висел огромный кусок ярко белой неровной кости.
"Я сломал ему челюсть " - подумал я, и ноги мои подкосились.
Благословляя судьбу за то, что ни фельдшера, ни акушерок нет возле меня, я
воровским движением завернул плод моей лихой работы в марлю и спрятал в
карман. Солдат качался на табурете, вцепившись одной рукой в ножку
акушерского кресла, а другою - в ножку табурета, и выпученными, совершенно
ошалевшими глазами смотрел на меня. Я растерянно ткнул ему стакан с
раствором марганцевокислого калия и велел:
- Полощи.
Это был глупый поступок. Он набрал в рот раствор, а когда выпустил его
в чашку, тот вытек, смешавшись с алою солдатской кровью, по дороге
превращаясь в густую жидкость невиданного цвета. Затем кровь хлынула изо рта
солдата так, что я замер. Если бы я полоснул беднягу бритвой по горлу, вряд
ли она текла бы сильнее. Отставив стакан с калием, я набрасывался на солдата
с комками марли и забивал зияющую в челюсти дыру. Марля мгновенно
становилась алой, и, вынимая ее, я с ужасом видел, что в дыру эту можно
свободно поместить больших размеров сливу ренклод.
"Отделал я солдата на славу", - отчаянно думал я и таскал длинные
полосы марли из банки. Наконец кровь утихла, и я вымазал яму в челюсти
йодом.
- Часа три не ешь ничего, - дрожащим голосом сказал я своему пациенту.
- Покорнейше вас благодарю, - отозвался солдат, с некоторым изумлением
глядя в чашку, полную его крови.
- Ты, дружок, - жалким голосом сказал я, - ты вот чего... ты заезжай
завтра или послезавтра показаться мне. Мне... видишь ли... нужно будет
посмотреть... У тебя рядом еще зуб подозрительный... Хорошо?
- Благодарим покорнейше, - ответил солдат хмуро и удалился, держась за
щеку, а я бросился в приемную и сидел там некоторое время, охватив голову
руками и качаясь, как от зубной у самого боли. Раз пять я вытаскивал из
кармана твердый окровавленный ком и опять прятал его.
Неделю жил я как в тумане, исхудал и захирел.
"У солдата будет гангрена, заражение крови... Ах, черт возьми! Зачем я
сунулся к нему со щипцами?"
Нелепые картины рисовались мне. Вот солдата начинает трясти. Сперва он
ходит, рассказывает про Керенского и фронт, потом становится все тише. Ему
уже не до Керенского. Солдат лежит на ситцевой подушке и бредит. У него 40.
Вся деревня навещает солдата. А затем солдат лежит на столе под образами с
заострившимся носом.
В деревне начинаются пересуды.
"С чего бы это?"
"Дохтур зуб ему вытаскал..."
"Вот оно што..."
Дальше - больше. Следствие. Приезжает суровый человек:
"Вы рвали зуб солдату?"
"Да... я".
Солдата выкапывают. Суд. Позор. Я - причина смерти. И вот я уже не
врач, а несчастный, выброшенный за борт человек, вернее, бывший человек.
Солдат не показывался, я тосковал, ком ржавел и высыхал в письменном
столе. За жалованием персоналу нужно было ехать через неделю в уездный
город. Я уехал через пять дней и прежде всего пошел к врачу уездной
больницы. Этот человек с прокуренной бороденкой двадцать пять лет работал в
больнице. Виды он видал. Я сидел вечером у него в кабинете, уныло пил чай с
лимоном, ковыряя скатерть, наконец не вытерпел и обиняками повел туманную
фальшивую речь: что вот, мол... бывают ли такие случаи... если кто-нибудь
рвет эуб... и челюсть обломает... ведь гангрена может получиться, не правда
ли?.. Знаете, кусок... я читал...
Тот слушал, слушал, уставив на меня свои вылинявшие глазки под
косматыми бровями, и вдруг сказал так:
- Это вы ему лунку выломали... Здорово будете зубы рвать... Бросайте
чай, идем водки выпьем перед ужином.

Булгаков, "Записки юного врача".