Видимо, студент, придётся давить эту шушеру со всем их
потомством. А здание, по известному адресу, на камни разбирать.
Эти грёбанные так ничему и не научились.
Хорошо, Вова...

Только заметь, студент, что этим вопросом озадачился ты.
Значит так...
Наверху всегда присутствуют люди, решающие свои или групповые
интересы. То - распределение финансовых и материальных ресурсов
через свои административные возможности. Эта задача - номер один.
Всё остальное идёт для них второстепенной строкой. И главное -
если уж возник вопрос бабла, то для них это - основной вопрос...
чтобы они там не пытались впарить. А инновации и всякие модернизации
они будут рассматривать в самый последний момент, если у них
времени на это хватит. В чём я совсем не уверен... Вот и вся, бля, их
политика. Всё остальное... для кухарок.

Она надевает чулки, и наступает осень;
сплошной капроновый дождь вокруг.
И чем больше асфальт вне себя от оспин,
тем юбка длинней и острей каблук.
Теперь только двум колоннам белеть в исподнем
неловко. И голый портик зарос. С любой
точки зрения, меньше одним Господним
Летом, особенно -- в нем с тобой.
Теперь если слышится шорох, то -- звук ухода
войск безразлично откуда, знамЈн трепло.
Но, видно, суставы от клавиш, что ждут бемоля,
себя отличить не в силах, треща в хряще.
И в форточку с шумом врывается воздух с моря
-- оттуда, где нет ничего вообще.

Да плюнь на хер, студент.
Зашли, посмотрели... ни хера не изменилось.

Бродский.

В ночном саду под гроздью зреющего манго
Максимильян танцует то, что станет танго.
Тень воз -- вращается подобьем бумеранга,
температура, как под мышкой, тридцать шесть.

Мелькает белая жилетная подкладка.
Мулатка тает от любви, как шоколадка,
в мужском объятии посапывая сладко.
Где надо -- гладко, где надо -- шерсть.

В ночной тиши под сенью девственного леса
Хуарец, действуя как двигатель прогресса,
забывшим начисто, как выглядят два песо,
пеонам новые винтовки выдает.

Затворы клацают; в расчерченной на клетки
Хуарец ведомости делает отметки.
И попугай весьма тропической расцветки
сидит на ветке и так поет:

Презренье к ближнему у нюхающих розы
пускай не лучше, но честней гражданской позы.
И то, и это порождает кровь и слезы.
Тем паче в тропиках у нас, где смерть, увы,

распространяется, как мухами -- зараза,
иль как в кафе удачно брошенная фраза,
и где у черепа в кустах всегда три глаза,
и в каждом -- пышный пучок травы.

Я не могу проверить информацию. Может случиться так, что опять
эти уроды вылезли со своим шоу. Блин, а я уже маляву зарядил.
А я в этой стране, кроме подставы давно ничего не жду. У этих
ублюдков крыша съезжать начинает при слове "бабло".

Получил сообщение:

"Привет, разошли по своим контактам, если не трудно.
попросили люди: ребёнку нужен донор 3-я отриц. группа,
очень редкая! Тел: 89501950942. Ребёнок умирает.
Екатерина Евгеньевна."

Ты побежал по своим, а я репу чешу.

Бродский.

На смерть друга

Имяреку, тебе, -- потому что не станет за труд
из-под камня тебя раздобыть, -- от меня, анонима,
как по тем же делам: потому что и с камня сотрут,
так и в силу того, что я сверху и, камня помимо,
чересчур далеко, чтоб тебе различать голоса --
на эзоповой фене в отечестве белых головок,
где наощупь и слух наколол ты свои полюса
в мокром космосе злых корольков и визгливых сиповок;
имяреку, тебе, сыну вдовой кондукторши от
то ли Духа Святого, то ль поднятой пыли дворовой,
похитителю книг, сочинителю лучшей из од
на паденье А. С. в кружева и к ногам Гончаровой,
слововержцу, лжецу, пожирателю мелкой слезы,
обожателю Энгра, трамвайных звонков, асфоделей,
белозубой змее в колоннаде жандармской кирзы,
одинокому сердцу и телу бессчетных постелей --
да лежится тебе, как в большом оренбургском платке,
в нашей бурой земле, местных труб проходимцу и дыма,
понимавшему жизнь, как пчела на горячем цветке,
и замерзшему насмерть в параднике Третьего Рима.
Может, лучшей и нету на свете калитки в Ничто.
Человек мостовой, ты сказал бы, что лучшей не надо,
вниз по темной реке уплывая в бесцветном пальто,
чьи застежки одни и спасали тебя от распада.
Тщетно драхму во рту твоем ищет угрюмый Харон,
тщетно некто трубит наверху в свою дудку протяжно.
Посылаю тебе безымянный прощальный поклон
с берегов неизвестно каких. Да тебе и неважно.

С красавицей налаживая связь,
вдоль стен тюрьмы, где отсидел три года,
лететь в такси, разбрызгивая грязь,
с бутылкой в сетке -- вот она, свобода!

Щекочет ноздри невский ветерок.
Судьба родных сознания не гложет.
Ах! только соотечественник может
постичь очарованье этих строк!..

Железом занимаюсь, студент.
Пока выяснишь по поводу железа, пока программы навешаешь...
Смысл есть: могу обходиться без залётных мастеров из бывших
пионеров.
Щас сделаем... потом посмотрим.

Бродский.

В озерном краю



В те времена в стране зубных врачей,
чьи дочери выписывают вещи
из Лондона, чьи стиснутые клещи
вздымают вверх на знамени ничей
Зуб Мудрости, я, прячущий во рту
развалины почище Парфенона,
шпион, лазутчик, пятая колонна
гнилой провинции -- в быту
профессор красноречия -- я жил
в колледже возле Главного из Пресных
Озер, куда из недорослей местных
был призван для вытягиванья жил.

Все то, что я писал в те времена,
сводилось неизбежно к многоточью.
Я падал, не расстегиваясь, на
постель свою. И ежели я ночью
отыскивал звезду на потолке,
она, согласно правилам сгоранья,
сбегала на подушку по щеке
быстрей, чем я загадывал желанье.

Включил телевизор - там эротика. Такое говно! Ни фантазии, ни натуральности.
Где они этих импотентов только находят? Выключил на хрен...

Бродский.

Подражая Некрасову, или Любовная песнь Иванова

Кажинный раз на этом самом месте
я вспоминаю о своей невесте.
Вхожу в шалман, заказываю двести.

Река бежит у ног моих, зараза.
Я говорю ей мысленно: бежи.
В глазу -- слеза. Но вижу краем глаза
Литейный мост и силуэт баржи.

Моя невеста полюбила друга.
Я как узнал, то чуть их не убил.
Но Кодекс строг. И в чем моя заслуга,
что выдержал характер. Правда, пил.

Я пил как рыба. Если б с комбината
не выгнали, то сгнил бы на корню.
Когда я вижу будку автомата,
то я вхожу и иногда звоню.

Подходит друг, и мы базлаем с другом.
Он говорит мне: Как ты, Иванов?
А как я? Я молчу. И он с испугом
Зайди, кричит, взглянуть на пацанов.

Их мог бы сделать я ей. Но на деле
их сделал он. И точка, и тире.
И я кричу в ответ: На той неделе.
Но той недели нет в календаре.

Рука, где я держу теперь полбанки,
сжимала ей сквозь платье буфера.
И прочее. В углу на оттоманке.
Такое впечатленье, что вчера.

Мослы, переполняющие брюки,
валялись на кровати, все в шерсти.
И горло хочет громко крикнуть: Суки!
Но почему-то говорит: Прости.

За что? Кого? Когда я слышу чаек,
то резкий крик меня бросает в дрожь.
Такой же звук, когда она кончает,
хотя потом еще мычит: Не трожь.

Я знал ее такой, а раньше -- целой.
Но жизнь летит, забыв про тормоза.
И я возьму еще бутылку белой.
Она на цвет как у нее глаза.

Студент, этой хрени давно и удивляться не стоит. Я раньше думал, что
столкнулся с пионерами. Потом - октябрята всплыли в памяти. А сейчас
уже думаю - из дошкольного возраста. Хер с ними... не обращай внимание.

Бродский.

Чем больше черных глаз, тем больше переносиц,
а там до стука в дверь уже подать рукой.
Ты сам себе теперь дымящий миноносец
и синий горизонт, и в бурях есть покой.
Носки от беготни крысиныя промокли.
К лопаткам приросла бесцветная мишень.
И к ней, как чешуя, прикованы бинокли
не видящих меня смотря каких женьшень.
У северных широт набравшись краски трезвой,
(иначе -- серости) и хлестких резюме,
ни резвого свинца, ни обнаженных лезвий,
как собственной родни, глаз больше не бздюме.
Питомец Балтики предпочитает Морзе!
Для спасшейся души -- естественней петит!
И с уст моих в ответ на зимнее по морде
сквозь минные поля эх яблочко летит.

Это стихотворение было посвящено Льву Лосеву.

Л. В. Лифшицу

Я всегда твердил, что судьба -- игра.
Что зачем нам рыба, раз есть икра.
Что готический стиль победит, как школа,
как способность торчать, избежав укола.
Я сижу у окна. За окном осина.
Я любил немногих. Однако -- сильно.

Я считал, что лес -- только часть полена.
Что зачем вся дева, раз есть колено.
Что, устав от поднятой веком пыли,
русский глаз отдохнет на эстонском шпиле.
Я сижу у окна. Я помыл посуду.
Я был счастлив здесь, и уже не буду.

Я писал, что в лампочке -- ужас пола.
Что любовь, как акт, лишена глагола.
Что не знал Эвклид, что, сходя на конус,
вещь обретает не ноль, но Хронос.
Я сижу у окна. Вспоминаю юность.
Улыбнусь порою, порой отплюнусь.

Я сказал, что лист разрушает почку.
И что семя, упавши в дурную почву,
не дает побега; что луг с поляной
есть пример рукоблудья, в Природе данный.
Я сижу у окна, обхватив колени,
в обществе собственной грузной тени.

Моя песня была лишена мотива,
но зато ее хором не спеть. Не диво,
что в награду мне за такие речи
своих ног никто не кладет на плечи.
Я сижу у окна в темноте; как скорый,
море гремит за волнистой шторой.

Гражданин второсортной эпохи, гордо
признаю я товаром второго сорта
свои лучшие мысли и дням грядущим
я дарю их как опыт борьбы с удушьем.
Я сижу в темноте. И она не хуже
в комнате, чем темнота снаружи.

Сегодня читал последнее выступление Льва Лосева на радиостанции "Эхо Москвы".
Нашёл два неизвестных мне произведения Бродского. Одно слишком длинное.
Суди сам...

Большая элегия Джону Донну (отрывок)

Джон Донн уснул. Уснули, спят стихи.
Все образы, все рифмы. Сильных, слабых
найти нельзя. Порок, тоска, грехи,
равно тихи, лежат в своих силлабах.
И каждый стих с другим, как близкий брат,
хоть шепчет другу друг: чуть-чуть подвинься.
Но каждый так далек от райских врат,
так беден, густ, так чист, что в них -- единство.
Все строки спят. Спит ямбов строгий свод.
Хореи спят, как стражи, слева, справа.
И спит виденье в них летейских вод.
И крепко спит за ним другое -- слава.

В своей жизни я подобное встречал встречал... только в сфере науки.
Например, для одного деятеля, чтобы погрузиться успешно с головой в науку...
хватило кресла секретаря парткома института. Вот в этом кресле его и начало
осенять. Защитился, а потом занял кресло начальника отдела. А когда я его
видел последний раз по телевизору, он уже был в должности замдиректора
института и читал бумажку, а я пытался угадать фамилию человека, который
ему эту бумажку с циферками написал. Как-то одна очень симпатичная сотрудница
начала меня про него расспрашивать. И я, бля, врал вдохновенно. Ну, студент,
вру иногда... А что бы ты хотел, чтобы я начал гражданке рассказывать, что он
полный ноль и его единственный научный труд - толстая записная книжка
с номерами телефонов нужных людей? Я к женщинам отношусь лучше...

А здесь, видимо, Шолохову пришлось жениться на дочери П. Громославского.
Тут ему и пошёл творческий пёр, как Петьке при игре в карты с английскими
джентельменами.

Опять возник вопрос с авторством романа "Тихий Дон".
Студент, это просто.
Вводишь в поисковик строку: "Шолохов биография".
Получаешь, в частности:

"Наряду с вымышленными персонажами в романе действовали реально существовавшие
белые генералы Каледин, Корнилов, председатель казачьего военно-революционного
комитета Подтелков. Точкой отсчета Шолохов считает 1912."

"11 января 1924 года М. А. Шолохов обвенчался с дочерью бывшего станичного атамана
Марией Петровной Громославской (1902-1992), связав с ней судьбу на долгие шестьдесят
лет. Именно 1924 год можно считать началом профессиональной деятельности Шолохова-
писателя. 14 декабря в газете «Молодой ленивец» появился первый из «Донских рассказов»
Шолохова «Родинка», 14 февраля в той же газете печатается рассказ «Продкомиссар»,
после чего один за другим стремительно выходят «Пастух» (февраль), «Шибалково семя»,
«Илюха», «Алешка» (март), «Бахчевник» (апрель), «Путь-дороженька» (апрель-май),
«Нахаленок» (май-июнь), «Семейный человек», «Коловерть» (июнь), «Председатель
Реввоенсовета республики» (июль), «Кривая стежка» (ноябрь) В тот же период Шолохов
становится членом РАППа."

Потом вводишь строку: "с дочерью бывшего станичного атамана Марией Петровной
Громославской"

Получаешь:

"Этот Громославский темная личность. Он успел посидеть в тюрьме уже при советской
власти, и отнюдь не за политическое, а за уголовное преступление (17). То ли бывший
станичный атаман, то ли станичный писарь, то ли корреспондент “Донских ведомостей”,
проводивший в последний путь самого Ф. Крюкова (18), а в целом криминальный тип с
уклоном в весьма своеобразно понимаемую литературную - и не только литературную
деятельность.

17. Государственный архив Ростовской области. Шахтинский филиал, ф.766, оп.1,
д.208, л.28."

И ещё много интересного.

И последняя строка: "Федор Дмитриевич Крюков."

Итого:

"Фёдор Крюков родился 2 (14) февраля 1870 года в станице Глазуновской Усть-Медведицкого
округа Области Войска Донского. Сын атамана. Учился в Усть-Медведицкой гимназии
(окончил с серебряной медалью) вместе с Филиппом Мироновым (будущим командармом
2-й конной армии), Александром Поповым (будущий писатель А. С. Серафимович) и с Петром
Громославским (тестем М. А. Шолохова). Окончил Петербургский историко-филологический
институт. Статский советник. Депутат Первой государственной Думы. Заведующий отделом
литературы и искусства журнала «Русское богатство» (редактор В. Г. Короленко).
Преподаватель русской словесности и истории в гимназиях Орла и Нижнего Новгорода.
Воспитатель поэта Александра Тинякова.

В Гражданскую войну выступал на стороне белых. Идеолог белого движения. Секретарь
Войскового круга. В 1920 году отступал вместе с остатками армии Деникина к Новороссийску."

Смотри сам, студент. Что у тебя там с аналитическим мышлением?

Да, дата рождения Шолохова - 1905. Хотя где-то встречалось предположение, что он
её мог изменить на год-два, чтобы избежать расстрела. Дата выхода первых частей
романа - 1928.

Спокойной ночи!

Бродский.

Памяти Н. Н.

Я позабыл тебя; но помню штукатурку
в подъезде, вздувшуюся щитовидку
труб отопленья вперемежку с сыпью
звонков с фамилиями типа "выпью"
или "убью", и псориаз асбеста
плюс эпидемию -- грибное место
электросчетчиков блокадной моды.
Ты умерла. Они остались. Годы
в волну бросаются княжною Стеньки.
Другие вывески, другие деньги,
другая поросль, иная падаль.
Что делать с прожитым теперь? И надо ль
вообще заботиться о содержаньи
недр гипоталамуса, т. е. ржаньи,
раскатов коего его герои
не разберут уже, так далеко от Трои.

Что посоветуешь? Развеселиться?
Взглянуть на облако? У них -- все лица
и в очертаниях -- жакет с подшитым
голландским кружевом. Но с парашютом
не спрыгнуть в прошлое, в послевоенный
пейзаж с трамваями, с открытой веной
реки, с двузначностью стиральных меток.
Одиннадцать квадратных метров
напротив взорванной десятилетки
в мозгу скукожились до нервной клетки,
включив то байковое одеяло
станка под лебедем, где ты давала
подростку в саржевых портках и в кепке.
Взглянуть на облако, где эти тряпки
везде разбросаны, как в том квадрате,
с одним заданием: глаз приучить к утрате?

Не стоит, милая. Что выживает, кроме
капризов климата? Другое время,
другие лацканы, замашки, догмы.
И я -- единственный теперь, кто мог бы
припомнить всю тебя в конце столетья
вне времени. Сиречь без платья,
на простыне. Но, вероятно, тело
сопротивляется, когда истлело,
воспоминаниям. Как жертва власти,
греху отказывающей в лучшей части
существования, тем паче -- в праве
на будущее. К вящей славе,
видать, архангелов, вострящих грифель:
торс, бедра, ягодицы, плечи, профиль
-- всЈ оборачивается расплатой
за то объятие. И это -- гибель статуй.

И я на выручку не подоспею.
На скромную твою Помпею
обрушивается мой Везувий
забвения: обид, безумий,
перемещения в пространстве, азий,
европ, обязанностей; прочих связей
и чувств, гонимых на убой оравой
дней, лет, и прочая. И ты под этой лавой
погребена. И даже это пенье
есть дополнительное погребенье
тебя, а не раскопки древней,
единственной, чтобы не крикнуть -- кровной!
цивилизации. Прощай, подруга.
Я позабыл тебя. Видать, дерюга
небытия, подобно всякой ткани,
к лицу тебе. И сохраняет, а не

растрачивает, как сбереженья,
тепло, оставшееся от изверженья.

Надпись на книге

Когда ветер стихает и листья пастушьей сумки
еще шуршат по инерции или благодаря
безмятежности -- этому свойству зелени --
и глаз задерживается на рисунке
обоев, на цифре календаря,
на облигации, траченной колизеями
ноликов, ты -- если ты был прижит
под вопли вихря враждебного, яблочка, ругань кормчего --
различишь в тишине, как перо шуршит,
помогая зеленой траве произнести "всЈ кончено".

Мир создан был из смешенья грязи, воды, огня,
воздуха с вкрапленным в оный криком "Не тронь меня!",
рвущимся из растения, впоследствии -- изо рта,
чтоб ты не решил, что в мире не было ни черта.
Потом в нем возникли комнаты, вещи, любовь, в лице --
сходство прошлого с будущим, арии с ТБЦ,
пришли в движение буквы, в глазах рябя.
И пустоте стало страшно за самое себя.
Первыми это почувствовали птицы -- хотя звезда
тоже суть участь камня, брошенного в дрозда.
Всякий звук, будь то пенье, шепот, дутье в дуду, --
следствие тренья вещи о собственную среду.
В клЈкоте, в облике облака, в сверканьи ночных планет
слышится то же самое "Места нет!",
как эхо отпрыска плотника либо как рваный SOS,
в просторечии -- пульс окоченевших солнц.
И повинуясь воплю "прочь! убирайся! вон!
с вещами!", само пространство по кличке фон
жизни, сильно ослепнув от личных дел,
смещается в сторону времени, где не бывает тел.
Не бойся его: я там был! Там, далеко видна,
посредине стоит прялка морщин. Она
работает на сырье, залежей чьих запас
неиссякаем, пока производят нас.

пришли в движение буквы, в глазах рябя.
И пустоте стало страшно за самое себя.

Студент, ты про стихи что ли? Щас сочиню...

Если нету и рубля,
То и жизни нету, бля.

А с какого бодуна я буду разбираться в стихотворных размерах?
Достаточно и в карман заглянуть...

Желтый хвост упал в метель пожаром,
На губах — как прелая морковь... (с)

Осталось только повторить...