Студент, в этом дневнике с его сервисом я стал сам себе напоминать
человека, который живёт в доме с удобствами во дворе. Написал пост
и опять во двор... по нужде, то бишь до ветру. Да хрен поймёшь, что
происходит.

Бродский.

Северная почта

М. Б.

Я, кажется, пою одной тебе.
Скорее тут нужда, чем скопидомство.
Хотя сейчас и ты к моей судьбе
не меньше глуховата, чем потомство.
Тебя здесь нет: сострив из-под полы,
не вызвать даже в стульях интереса,
и мудрено дождаться похвалы
от спящего заснеженного леса.

Вот оттого мой голос глуховат,
лишенный драгоценного залога,
что я не угожу (не виноват)
совсем в специалисты монолога.
И все ж он громче шелеста страниц,
хотя бы и стремительней старея.
Но, прежде зимовавший у синиц,
теперь он занимает у Борея.

Не есть ли это взлет? Не обессудь
за то, что в этой подлинной пустыне,
по плоскости прокладывая путь,
я пользуюсь альтиметром гордыни.
Но впрямь, не различая впереди
конца и обнаруживши в бокале
лишь зеркальце свое, того гляди
отыщешь горизонт по вертикали.

Вот так, как медоносная пчела,
жужжащая меж сосен безутешно,
о если бы ирония могла
со временем соперничать успешно,
чего бы я ни дал календарю,
чтоб он не осыпался сиротливо,
приклеивая даже к январю
опавшие листочки кропотливо.

Но мастер полиграфии во мне,
особенно бушующий зимою,
хоронится по собственной вине
под снежной скрупулезной бахромою.
И бедная ирония в азарт
впадает, перемешиваясь с риском.
И выступает глуховатый бард
и борется с почтовым василиском.

Прости. Я запускаю петуха.
Но это кукареку в стратосфере,
подальше от публичного греха,
не вынудит меня, по крайней мере,
остановиться с каменным лицом,
как Ахиллес, заполучивший в пятку
стрелу хулы с тупым ее концом,
и пользовать себя сырым яйцом,
чтобы сорвать аплодисменты всмятку.

Так ходики, оставив в стороне
от жизни два кошачьих изумруда,
молчат. Но если память обо мне
отчасти убедительнее чуда,
прости того, кто, будучи ленив,
в пророчествах воспользовался штампом,
хотя бы эдак век свой удлинив
пульсирующим, тикающим ямбом.

Снег, сталкиваясь с крышей, вопреки
природе, принимает форму крыши.
Но рифма, что на краешке строки,
взбирается к предшественнице выше.
И голос мой, на тысячной версте
столкнувшийся с твоим непостоянством,
весьма приобретает в глухоте,
по форме совпадающей с пространством.

Здесь, в северной деревне, где дышу
тобой, где увеличивает плечи
мне тень, я возбуждение гашу,
но прежде парафиновые свечи,
чтоб тенью не был сон обременен,
гашу, предоставляя им в горячке
белеть во тьме, как новый Парфенон
в периоды бессоницы и спячки.

Сонет

"Седой венец достался мне недаром..."
Анна Ахматова

Выбрасывая на берег словарь,
злоречьем торжествуя над удушьем,
пусть море осаждает календарь
со всех сторон: минувшим и грядущим.
Швыряя в стекла пригоршней янтарь,
осенним днем, за стеклами ревущим,
и гребнем, ослепительно цветущим,
когда гремит за окнами январь,
захлестывая дни, -- пускай гудит,
сжимает сердце и в глаза глядит.
Но, подступая к самому лицу,
оно уступит в блеске своенравном
седому, серебристому венцу,
взнесенному над тернием и лавром!

Дважды я получал информацию по весьма сомнительным каналам.
И каждый раз, похоже, эта информация подтверждалась. Откуда же мне
знать как? Кто и как сливает - не знаю, но знаю, что эту информацию надо
воспринимать серьёзно. С проверкой... конечно. Мы студент с тобой не в
прокуратуре и дел нам шить не придётся. И следователи нам не нужны, а
также оперы, которые землю привыкли топтать. Уж как-нибудь гнид
распознаем, которые решат паскудным образом увильнуть от своей
ответственности. А далее будем смотреть...

Услышу и отзовусь

Сбились со счета дни, и Борей покидает озимь,
ночью при свете свечи пересчитывает стропила.
Будто ты вымолвила негромко: осень,
осень со всех сторон меня обступила.
Затихает, и вновь туч на звезды охота
вспыхивает, и дрожит в замешательстве легком стреха.
С уст твоих слетают времена года,
жизнь мою превращая, как леса и овраги, в эхо.
Это твое, тихий дождь, шум, подхваченный чащей,
так что сердце в груди шумит, как ивовый веник.
Но безучастней, чем ты, в тысячу раз безучастней,
молча глядит на меня (в стороне) можжевельник.
Темным лицом вперед (но как бы взапуски с тучей)
чем-то близким воде ботфортами в ямах брызжу,
благословляя родства с природой единственный случай,
будто за тысячу верст взор твой печальный вижу.
Разрывай мои сны, если хочешь. Безумствуй в яви.
Заливай до краев этот след мой в полях мышиных.
Как Сибелиус пой, умолкать, умолкать не вправе,
говори же со мной и гуди и свисти в вершинах.
Через смерть и поля, через жизни, страданья, версты
улыбайся, шепчи, заливайся слезами -- сладость
дальней речи своей, как летучую мышь, как звезды,
кутай в тучах ночных, посылая мне боль и радость.
Дальше, дальше! где плоть уж не внемлет душе, где в уши
не вливается звук, а ныряет с душою вровень,
я услышу тебя и отвечу, быть может, глуше,
чем сейчас, но за все, в чем я не был и был виновен.
И за тенью моей он последует -- как? с любовью?
Нет! скорей повлечет его склонность воды к движенью.
Но вернется к тебе, как великий прибой к изголовью,
как вожатого Дант, уступая уничтоженью.
И охватит тебя тишиной и посмертной славой
и земной клеветой, не снискавшей меж туч успеха,
то сиротство из нот, не берущих выше октавой,
чем возьмет забытье и навеки смолкшее эхо.

Студент, совсем уж паскудное дело от своей жизни отказываться. Так почти
и было... с небольшими художественными дополнениями. Ничем мы уже
Кольке-Жуку навредить не можем. Чуть более года назад пробивал в инете
его старшего брата-поэта. Наткнулся на посмертную статью, откуда и узнал,
что они умерли в один год с разницей в несколько месяцев. А мне-то это
чем повредить может? Я уж давно позаботился о том, чтобы любые материалы
на меня не стоили и ломанного гроша. Я же не госдеятель и хлебной должности
не занимаю - никакой иной тоже - и любому на пальцах могу объяснить в какое
место ему следует засунуть его компромат.

Да, приговорили меня к штрафу, бля, в двадцать рублей. Наказание суровое, но
терпимое.А ты полагаешь, что в этой стране можно прожить без судимости? Ты в
каком инкубаторе воспитывался? К чему спрашиваю? Просто вижу, что тебя
жизнь несколько стороной обошла... вот и удивляюсь. Ладно студент... оставим
эту тему.

Не понял я твоего посыла... Есть, конечно, хорошие люди и в достаточном
количестве. Только что они по жизни решают? Ты бы сначала подумал, а уж
потом лепил горбатого... скульптор хренов. А вот кто здесь решает и как мне
давно известно. Я, фраерок, с прокуратурой познакомился в сопливом возрасте.
Тогда же и пошёл в первый отказ. По картинке следователя выходило ОПГ.
Какого же хрена я на себя участие в ОПГ буду вешать? Не было никакого ОПГ
и организатора-главаря не было. За ужом Колька-Жук полез, которого ранее
туда и запустил. Почему нашёл поллитру водки, бутылку портвейна и полбатона
колбасы? Так темно же было, начальник, поди разбери, что у тебя в руках.
И стоял на своём, портя картинку следствию. Потому и судили заочно.

Что же ты начал здесь своё фуфло-то сеять? Ни хрена с тех пор не изменилось.
А ты разглядел бумаги, которые мне прислали? Финансовые документы, между
прочим. Мол подпиши и отправь им в адрес. Щас ребята, обожжите, только
нагнусь и срок непременно подниму. Дела-то копеечные, но поставишь подпись
и начнётся. А что это за дивиденды? А акции откуда? А потом выяснится, что
уборщица вёдра и швабры похищала. И всё это имущество кампании
контрабандным путём переправлялось на райский остров Гибралтар, где
похищенное и реализовывалось. А отмытое бабло возвращалось в страну уже
в виде иностранных инвестиций. И руководил этой преступной группой некто
Глухой с другими неустановленными следствием лицами. Что не так, фраерок?
Ты, рассматривая этот мир, глаза-то открываешь? Или так и рассматриваешь
его зажмурившись?

Так что не надо мне впаривать про хороших людей и их количество. Я уж лучше
с пивом без их моральной поддержки, чем портами шлифовать нары с оной.
Из ихней поддержки ни чефира не заварить, ни козью ножку скрутить. Сиди, бля,
и более не рыпайся.

Бродский.

Почти элегия

В былые дни и я пережидал
холодный дождь под колоннадой Биржи.
И полагал, что это -- Божий дар.
И, может быть, не ошибался. Был же
и я когда-то счастлив. Жил в плену
у ангелов. Ходил на вурдалаков.
Сбегавшую по лестнице одну
красавицу в парадном, как Иаков,
подстерегал.
Куда-то навсегда
ушло все это. Спряталось. Однако
смотрю в окно и, написав "куда",
не ставлю вопросительного знака.
Теперь сентябрь. Передо мною -- сад.
Далекий гром закладывает уши.
В густой листве налившиеся груши
как мужеские признаки висят.
И только ливень в дремлющий мой ум,
как в кухню дальних родственников -- скаред,
мой слух об эту пору пропускает:
не музыку ещЈ, уже не шум.

Бродский.

Весы качнулись. Молвить не греша,
ты спятила от жадности, Параша.
Такое что-то на душу, спеша
разбогатеть, взяла из ералаша,
что тотчас поплыла моя душа
наверх, как незагруженная чаша.

Отшельник без вещей и с багажом
пушинка и по форме и по смыслу,
коль двое на постель да нагишом
взойдут, скроив физиономью кислу;
и, хоть живешь ты выше этажом,
неможно не задраться коромыслу.

Параша, равновесию вредит
не только ненормальный аппетит,
но самое стремленье к равновесью,
что видно и в стараниях блудниц,
в запорах, и в стирании границ
намеренном меж городом и весью.

Параша, ты отныне далека.
Возносит тяготение к прелюбам.
И так как мне мешают облака,
рукой дындып сложимши перед клювом,
не покажу вам с другом кулака
и ангелов своих не покажу вам.

Прощай, Параша! Выключив часы
здесь наверху, как истинный сиделец
я забываю все твои красы,
которым я отныне не владелец,
и зрю вблизи полнощные Весы,
под коими родился наш младенец.

что я живу в стране непуганных дебилов. Это ж надо... устроить мне фильтрацию
информации. Опять не сумел посмотреть и послушать записи в чужом дневнике.
Пишет ЕГГОГ, студент, и, похоже, из-за времени загрузки. Наверное, они тем самым
решили добиваться моего доверия к доступной мне информации.

Ну-ка заткни уши... и женщин прошу далее не читать.

Вы чего, ребята, совсем ёбнулись со своими начальниками? Вы меня бляди за кого
держите? Я вам что... какой-то хрен на высокой должности, которого принято этим
говном кормить? Потренируйтесь сначала на этих высокопоставленных кошечках,
а уж потом сюда, суки.

Отчего же ты меня считаешь темнилой? Ты меня спутал с бывшим своим
подзащитным. Это он - боец того самого фронта. А я весь как на ладони...
"Селёдкой" я называю одну сделку купли-продажи, которую они и пытаются
прикрыть всевозможными "шубами". И всё это мне напоминает очередной гон
пурги. А пурга эта может быть о чём угодно. Можно вешать нам лапшу о
нашей гражданской позиции, можно лепить горбатого о либерально-
демократических ценностях или, наоборот, о государственно-патриотическом
подходе. Можно даже о любви к женщине или родине. Кто на что способен,
студент. Главное - закамуфлировать эту паскудную сделку. Видишь ли,
умные люди продают что-либо тогда, когда точно знают, что эта вещь им в
будущем либо не понадобится, либо они в любой момент приобретут
(произведут) точно такую же. Иное поведение - полный мудизм. Эти свои
мысли я не раз "публиковал", то бишь не скрывал. Так где же ты здесь
обнаружил темнилу? Всё, как на духу...

Кстати, помнишь передачу Савика Шустера, когда в стране ещё оставался
прямой эфир? В одной из передач которого, один известный телеведущий
упомянул вслух какого-то человека и какие-то деньги. Вот после этого он
где-то на год пропал из телевизора напрочь. Потом появился, но уже
"правильным". Задачка для школьников начальной школы...

А я давно уже всех предупредил: ребята, не надо лезть ко мне со своей
хернёй, поскольку у меня - по этой тематике - давно иссяк запас цензурных
слов. Ну да... а они ложат и ложат... Нет, студент, этот номерок здесь пробить
никому не удастся. А уж тем более этой хитрожопой шпане.

Я и раньше говорил, что готов употребить селёдку под шубой, но хотелось
бы увидеть, что из себя представляет селёдка. И ты совершенно прав,
обращая моё внимание на то, что селёдку от нас тщательно прячут,
демонстрируя разные шубы. Это значит - повара и сами сильно сомневаются
в пригодности к употреблению данного блюда. А более ничего не значит...

Бродский.

Горчаков и врачи

"Ну, Горчаков, давайте ваш доклад".
"О Горбунове?" "Да, о Горбунове".
"Он выражает беспартийный взгляд
на вещи, на явления -- в основе
своей диалектический; но ряд --
но ряд его высказываний внове
для нас". "Они, бесспорно, говорят
о редкостной насыщенности крови
азотом, разложившим аппарат
самоконтроля". "Сросшиеся брови,

ассиметричность подбородка, жир
на подбородке. Нос его расцвечен
сосудами, раздавшимися вширь..."
"Я думаю, разрушенная печень".
"Компрессами и путаницей жил
ассиметричный лоб его увенчан.
Лисички -- его слабость и кумир.
Он так непривлекателен для женщин.
"Преувеличен внутренний наш мир,
а внешний, соответственно, уменьшен", --

вот характерный для него язык.
В таких вот выражениях примерных
свой истинный показывает лик
сторонник непартийных, эфемерных
воззрений..." "В этом чувствуется сдвиг
налево от открытий достоверных
марксизма". "Недостаточно улик".
"А как насчет явлений атмосферных?"
"А он отвык от женщины?" "Отвык.
В нем нет телодвижений, характерных

для этого... ну как его... ах ты!.."
"Спокойно, Горчаков!" "...для женолюба".
"А как он там... ну, в смысле наготы?..
Там органы и прочее?" "Сугубо,
сугубо от нужды и до нужды.
Простите, что высказываюсь грубо".
"Ну что вы! Не хотите ли воды?"
"Воды?" "А вы хотели коньяку бы?"
"Не признаю я этой ерунды".
"Зачем же вы облизывали губы?"

"Не знаю... Что-то связано с водой".
"Что именно?" "Не помню, извините".
"Наверное, стакан перед едой?"
"Да нет же, вы мне спутали все нити...
Постойте, вижу... человек... худой...
вокруг -- пустыня... Азия... взгляните:
ползут пески татарскою ордой,
пылает солнце... как его?.. в зените.
Он окружен враждебною средой...
И вдруг -- колодец..." "Дальше! Не тяните!"

"А дальше вновь все пусто и мертво.
Колодец... это самое... сокрылся".
"Эй, Горчаков! Что с вами?" "Я... того.
Я, знаете, того... заговорился.
Во всем великолепьи своего
идеализма нынче он раскрылся".
"Кто? Горбунов?" "Ну да, я про него.
Простите мне, товарищи, что сбился".
"Нет-нет, вы продолжайте. Ничего".
"Я слишком в Горбунова углубился...

Он -- беспартийный, вот его беда!
И если день особенно морозен,
он сильно отклоняется туда...
ну, влево, к отопленью..." "Грандиозен!"
"А он религиозен?" "О, да-да!
Он так религио... религиозен!
Я даже опасаюсь иногда:
того гляди, что бухнется он оземь
и станет Бога требовать сюда".
"Он так от беспартийности нервозен".

"Он влево уклоняется". "Ха-ха!"
"Чему вы усмехаетесь, коллега?"
"Тому, что это, в общем, чепуха:
от Горчакова батареи слева,
от Горбунова, стало быть..." "Ага!
Как в шахматах? Король и королева?
Напротив!" "Справедливо". "От греха
запишем, так сказать, для подогрева
два мнения". "Идея неплоха".
"Какая ж это песня без припева?

Ну вот и заключение... шнурков!
подшить!.. Эй, Гочаков, вы не могли бы
автограф свой?" "Я нынче без очков".
"Мои не подойдут?" "Да подошли бы.
Так: "влево уклоняется"... каков!
..."и вправо"... справедливо! Справедливы
два мнения. Мы этих барчуков...
Одно из двух: мы выкурим их, либо..."
"Спасибо вам, товарищ Горчаков.
На Пасху мы вас выпустим". "Спасибо.

Да-да. Благодарю. Благодарить...
Не сделать ли поклона поясного?...
Где Горбунов?! Глаза ему раскрыть!..
О, ужас, я же истины -- ни слова...
Да, собственно, откуда эта прыть?
Плевать на параноика лесного!
Уток теряет собственную нить,
когда под ним беснуется основа.
Как странно Горчакову говорить
безумными словами Горбунова!"

Я не тот человек, который может поверить, что халявное предложение
возникло само по себе. Кто-то, похоже, никак не угомонится...
Сказал бы я ему, студент, открытым текстом... но вряд ли это имеет смысл.
Пошло всё на хер...

Стоит только этой швали появиться... так и мы тут как тут. Желают
себя обозначить - никаких проблем. Мне ведь один хрен... кого в
дерьмовые обёртки упаковывать. Могу и эту хренову элиту...

Сгрупируйся, студент. Изначально надо учиться падать. Откуда мне знать,
что у этих козлов на уме? С женщинами я не воюю - это уж слишком.
А с козлами мужеского пола, которые сами напрашиваются - вряд ли
откажусь. Я хоть либерален и гуманен, но только до определённой степени.
С отморозками - тормозов не имеющими - поступать будем просто. И совсем
не стоит сожалеть о их яйцах. Тормозов не имеют... умеют только
собственные яйца в креслах высиживать. Поменьше родят себе подобных...

Вот тебе выбор: либо существовать прислугой... либо незавидный социальный
статус. Другого дано не было, а с остальной брехнёй пусть идут к кухаркам. Но
можешь ли ты меня представить в роли статиста, который появляется в третьем
акте и заявляет: "Кушать, бля, подано". Не можешь? Вот и я не могу. А по поводу
службы родине... Те кто это заявляет либо глупы... либо натурально врут. В этой
стране, - если кому и служили, - то начальству, которые из себя и корчили самых
главных защитников отечества. Остался только невыясненным простой вопрос:
как эти защитники просрали отечество в 1917, а потом в 1991?

Хрен с ними, студент. Тут мама получила приглашение на профилактическое
лечение в ведомственную больницу... Туда просто так не пригласят. Тем более
предложение - по её рассказам - очень напоминает "бесплатный сыр". А подобные
предложения в этой жизни тут же заставляют меня начинать считать ситуацию.
Ну, бля, так устроен и бороться с этим уже невозможно. Ни хрена не насчитал, но
за ситуацией придётся следить...

Студент, попей пустырничку и угомонись. Мне эта ситуация знакома...
проходили. Просто стоимость приза поменялась... да и игроки другие.
Но я их и тогда считал... и сечас считаю. Тогда они просрали всё на
свете и всех подставили, увернувшись от ответственности. Посмотрим,
что будет на этот раз... Успокойся, спи, студент.

Бродский.

Михаилу Барышникову

Классический балет есть замок красоты,
чьи нежные жильцы от прозы дней суровой
пиликающей ямой оркестровой
отделены. И задраны мосты.

В имперский мягкий плюш мы втискиваем зад,
и, крылышкуя скорописью ляжек,
красавица, с которою не ляжешь,
одним прыжком выпархивает в сад.

Мы видим силы зла в коричневом трико,
и ангела добра в невыразимой пачке.
И в силах пробудить от элизийской спячки
овация Чайковского и Ко.

Классический балет! Искусство лучших дней!
Когда шипел ваш грог, и целовали в обе,
и мчались лихачи, и пелось бобэоби,
и ежели был враг, то он был -- маршал Ней.

В зрачках городовых желтели купола.
В каких рождались, в тех и умирали гнездах.
И если что-нибудь взлетало в воздух,
то был не мост, а Павлова была.

Как славно ввечеру, вдали Всея Руси,
Барышникова зреть. Талант его не стерся!
Усилие ноги и судорога торса
с вращением вкруг собственной оси

рождают тот полет, которого душа
как в девках заждалась, готовая озлиться!
А что насчет того, где выйдет приземлиться, --
земля везде тверда; рекомендую США.

Студент, тебе не стоит беспокоиться, поскольку любые действия наших
оппонентов здесь отслеживаются. Может кто-то и хочет ещё в собственном
дерьме измараться. Препятствовать мы им не можем... да и не желаем. Пусть
трудятся... на собственную историческую память. А вот о их памяти мы и
позаботимся...

Бродский.

Над восточной рекой

Боясь расплескать, проношу головную боль
в сером свете зимнего полдня вдоль
оловянной реки, уносящей грязь к океану,
разделившему нас с тем размахом, который глаз
убеждает в мелочных свойствах масс.
Как заметил гном великану.

В на попа поставленном царстве, где мощь крупиц
выражается дробью подметок и взглядом ниц,
испытующим прочность гравия в Новом Свете,
все, что помнит твердое тело pro
vita sua -- чужого бедра тепло
да сухой букет на буфете.

Автостадо гремит; и глотает свой кислород,
схожий с локтем на вкус, углекислый рот;
свет лежит на зрачке, точно пыль на свечном огарке.
Голова болит, голова болит.
Ветер волосы шевелит
на больной голове моей в буром парке.

www.youtube.com/watch

Му-Му

Ты не только съела цветы,
В цветах мои ты съела мечты.
И вот душа пуста,
И вот молчат уста.

Припев:
Трудно жить, мой друг, без друга в мире одному.
Все туманно, все так сухо сердцу и уму.
Если б жизнь твою коровью исковеркали любовью,
То тогда бы ты, пеструха, знала, почему.

Есть в полях другие цветы,
Опять вернутся к сердцу мечты.
О них грустить смешно,
Пора простить давно.

Припев:
Бросьте ссориться сурово, всюду видеть тьму.
Что-то я тебя, корова, толком не пойму.
Наклони поближе ухо, утешай меня, пеструха,
Очень трудно без участья сердцу моему.

муз. Воловац М. / сл. Актиль Д.