Бродский.

А здесь жила Петрова. Не могу
припомнить даже имени. Ей-Богу.
Покажется, наверное, что лгу,
а я -- не помню. К этому порогу
я часто приближался на бегу,
но только дважды... Нет, не берегу
как память, ибо если бы помногу,
то вспомнил бы... А так вот -- ни гу-гу.
Верней, не так. Скорей, наоборот
все было бы. Но нет и разговору
о чем-то ярком... Дьявол разберет!
Лишь помню, как в полуночную пору,
когда ворвался муж, я -- сумасброд --
подобно удирающему вору,
с балкона на асфальт по светофору
сползал по-рачьи, задом-наперед.
Теперь она в милиции. Стучит
машинкою. Отжившие матроны
глядят в окно. Там дерево торчит.
На дереве беснуются вороны.
И опись над кареткою кричит:
"Расстрелянные в августе патроны".
Из сумки вылезают макароны.
И за стеной уборная журчит.
Трагедия? О если бы.

Бродский.

-- Ты знаешь, сколько Сидорову лет? --
-- Который еще Сидоров? -- Да брось ты!
Который приезжал к Петрову в гости.
На "Волге". -- Этот старый драндулет? --

-- Напрасно ты валяешь дурака.
Все наши так и вешаются бабы
ему на шею... Сколько ты дала бы
ему? -- Я не дала бы... сорока. --

-- Какой мужик! и сорока-то нет,
а все уже: машина и квартира.
Мне всЈ дыханье аж перехватило,
когда вошел он в Колькин кабинет. --

-- Чего он с Николаем? -- Чертежи.
Какие-то конструкции... а в профиль
он как киноактер. -- Обычный кобель,
всех дел, что на колесах. -- Не скажи... --

-- Ты лучше бы смотрела за своим!
В чем ходит! Отощал! -- Поедет в отпуск,
там нагуляет. -- А чего ваш отпрыск,
племяш мой то есть? -- Навязался с ним.

Пойми, мне нужен Сидоров. Он весь... --
Ты просто сука. -- Сука я, не сука,
но, как завижу Сидорова, сухо
и горячо мне делается здесь.

Сонет

E. R.

Сначала вырастут грибы. Потом
пройдут дожди. Дай Бог, чтоб кто-нибудь
под этими дождями смог промокнуть.

Во всяком случае, еще не раз
здесь, в матовом чаду полуподвальной
кофейни, где багровые юнцы
невесть чего ждут от своих красавиц,
а хор мужчин, записанный на пленку,
похабно выкликает имя той,
которую никто уже вовеки
под эти своды не вернет, -- не раз
еще, во всяком случае, я буду
сидеть в своем углу и без тоски
прикидывать, чем кончится все это.

Уж не знаю чем я перед тобой и провинился. Что значит неспособный к компромиссам?
Ну уж нет, студент. Компромисс с видом на геморрой - из области больного воображения.
Тот же самый сюжет и тот же натюрморт. Или ты полагаешь, что я так и буду это дерьмо
на себе таскать? А другого ничего не предложили...
Кстати, я похож на идиота? Давай разглядывай анфас. Ну и что? Нет, студент, малость
мы серьёзно обсуждать не будем. А теперь в профиль? Не шибко? Так почему же они
мне раз разом подсовывают одни и те же грабли? Так ещё и недовольную мину строят
от того, что я никак не желаю на эти грабли наступать.
Так и я ведь им предложение сделал: у вас своя дорога, а у меня - своя. И совсем не
понимаю почему моё предложение их не устраивает. И свои предложения обосновать
не могут... и на моё ответа у них нет. Ты не знаешь почему?
Сидим и пьём пиво, студент...

Бродский.

Сонет

М. Б.

Прислушиваясь к грозным голосам,
стихи мои, отстав при переправе
за Иордан, блуждают по лесам,
оторваны от памяти и яви.
Их звуки застревают (как я сам)
на полпути к погибели и славе
(в моей груди), отныне уж не вправе
как прежде доверяться чудесам.

Но как-то глуховато, свысока,
тебя, ты слышишь, каждая строка
благодарит за то, что не погибла,
за то, что сны, обстав тебя стеной,
теперь бушуют за моей спиной
и поглощают конницу Египта.

Ане вошли... обнаружили чистую плиту и раковину и жжёный чайник
их не опечалил. Так что не спеши редактировать - будем надеяться,
что у тебя время ещё есть. Вспомнился почему-то анекдот.
Разговор в кабинете врача:
-- И что вас беспокоит, гражданка?
-- Меня беспокоит мой муж.
-- А что с ним такое?
-- Он ходит и шаркает ногами.
-- А сколько ему лет?
-- Восемьдесят, доктор.
-- И что же вы от него хотите?
-- Я хочу, чтобы он не шаркал.

Да, студент, у нас есть возможность ещё немного пошаркать, но никого
вокруг не напрягая.

Стихами значит? Давай стихами...

Здесь похоронен не поэт
Не физик и не литератор
Лежит себе и пусть лежит
Отбегался наш иллюстратор...

Студент, не Бродский конечно, но душевно.
А почему иллюстратор? Ах образ такой...
Да ладно, студент, мне уже будет по барабану.

Не оттирается. Давай, филолог, сочиняй надпись на могильный камень,
чтобы ещё при жизни прочитать. Что-нибудь душевное и приятное...

Чайник спалил, писатель хренов.
Теперь мне точно родительница голову открутит.
Пойду попытаюсь оттереть...

Всё - глупость. Ничего тут сделать нормально нельзя. Бросаешь шмотки
в чемодан и в любую сторону. Что проку их письмами отвлекать - они
бабло считают. Ну-да, серьёзное занятие и главное - они другому не
научены. Только на бабло и реагируют.
А тут ещё и иные умники что-то такое им пытаются объяснить - мол бизнес
надо раскрепостить и дать ему свободно развиваться. Любопытно, кому
это они пишут? Тем, кто привык с этого бизнеса кормиться? Ну-да, этот
ягнёнок в будущем вырастет и превратится во взрослого барана... и
кроме мяса можно будет ещё шерсть стричь. А пока, гражданин волк,
извольте погулять натощак. Ну пусть пишут. Может им время некуда
девать.
А мы будем ждать паровоза. Шансов с гулькин хрен, но и глупостями мы
здесь заниматься не будем. Открывай пиво, студент.

Завтра ещё предстоит пылесосить, студент.

Бродский.

Потому что каблук оставляет следы -- зима.
В деревянных вещах замерзая в поле,
по прохожим себя узнают дома.
Что сказать ввечеру о грядущем, коли
воспоминанья в ночной тиши
о тепле твоих -- пропуск -- когда уснула,
тело отбрасывает от души
на стену, точно тень от стула
на стену ввечеру свеча,
и под скатертью стянутым к лесу небом
над силосной башней, натертый крылом грача
не отбелишь воздух колючим снегом.

Блок.

НЕЗНАКОМКА

По вечерам над ресторанами
Горячий воздух дик и глух,
И правит окриками пьяными
Весенний и тлетворный дух.

Вдали, над пылью переулочной,
Над скукой загородных дач,
Чуть золотится крендель булочной,
И раздается детский плач.

И каждый вечер, за шлагбаумами,
Заламывая котелки,
Среди канав гуляют с дамами
Испытанные остряки.

Над озером скрипят уключины
И раздается женский визг,
А в небе, ко всему приученный,
Бессмысленно кривится диск.

И каждый вечер друг единственный
В моем стакане отражен
И влагой терпкой и таинственной
Как я, смирен и оглушен.

А рядом у соседних столиков
Лакеи сонные торчат,
И пьяницы с глазами кроликов
«In vino veritas!» кричат.

И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.

И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна,
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.

И веют древними поверьями
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.

И странной близостью закованный,
Смотрю за темную вуаль,
И вижу берег очарованный
И очарованную даль.

Глухие тайны мне поручены,
Мне чье-то солнце вручено,
И все души моей излучины
Пронзило терпкое вино.

И перья страуса склоненные
В моем качаются мозгу,
И очи синие бездонные
Цветут на дальнем берегу.

В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.

Да хрен меня поймёшь, студент. Я ж тебе говорю: работал в ФИАНе... там
же мне жизнь и испоганили. И бессмысленность затеи очевидна... и в стороне
остаться западло. Только уж если лезть - так с музыкой, блять.

Контора! Слышь, бля, контора. Ну-ка давай одну тему перетрём. С лексикой
проблем нет? А решение вопроса идентификации личности - доверяю вам.
Вернёмся-ка милые вы мои в девяностые. Нет, я не буду вам напоминать,
как вы ту страну просрали. Я просто вам хочу напомнить о том, как вас в
эти годы сортировать начали... под видом реорганизации и смены вывески.
Сами, блять, эту историю вспомните, или мне погуглить? Надеюсь, что умные
и способные у вас ещё остались. Впрочем, я пишу не по этому поводу.
Вопрос простой: вы не помните кто принимал решение по вашей сортировке?
Фамилии, адреса, явки и прочая хрень... А вы не помните, что эти реформаторы
в то время предложили физикам? Только пургу мне не надо гнать про девичью
память. Здесь, блять, помню, а здесь уже нет - сплошная ромашка...
Так я напомню. Эти, прости Господи, реформаторы предложили искать физикам
финансирование работ на стороне - где они посчитают нужным. Вплоть до
предложения второй и третьей работы. То ли, блять, газеты по утрам разносить...
то ли двор мести. И ещё.. Надеюсь вы не забыли должностные обязанности
сотрудников первого отдела, которые были приданы практически любому
физическому институту. Их кураторов не позабыли?

Как же так получилось, что в шпионах оказались сплошь физики? Наверху -
дерьмо, ГБ - не ловит мышей, а на роль козлов отпущения определили физиков.
И хотите, чтобы вас при этом уважали? В зеркало давно смотрелись? Ничего не
пропустили? Попробуйте-ка ещё разок, но только внимательнее...

Такой ассоциативный ряд: фламенко - огненная тарантелла - лекция в
сахалинском клубе. Между прочим мог бы получиться очень хороший
фильм по этому роману, если передать центральную авторскую мысль.

Но некому в сегодняшней России этот фильм снимать - слишком центральный
персонаж умён и независим. А здесь таким и сейчас умеют только проблемы
устраивать. Как была немытой - так и осталась, блин.

Всё студент. Мыть плиту, пылесосить... иначе нам завтра голову отвернут.

Заснешь с прикушенной губой
средь мелких жуликов и пьяниц.
Заплачет горько над тобой
Овидий, первый тунеядец.

Ему все снился виноград
вдали Италии родимой.
А ты что видишь? Ленинград
в зиме его неотразимой.

Когда по набережной снег
метет, врываясь на Литейный,
спиною к ветру человек
встает у лавки бакалейной.

Тогда приходит новый стих,
ему нет равного по силе.
И нет защитников таких,
чтоб эту точность защитили.

Такая жгучая тоска,
что ей положена по праву
вагона жесткая доска,
опережающая славу.

Хорошо, люди все известные, но только почему ты сюда Бродского вписал?
Нет, студент, его возвращение в Россию не было вопросом времени. Время,
в данном случае, уже ничего не решало. Ты его биографию внимательно
прочитал? Нет, дело не в суде и не в ссылке. Обрати внимание, что после его
выезда был период, когда он нуждался в помощи и уходе, но никого из его
родителей к нему из СССР не выпустили. А потом уже его не впустили на
похороны отца и матери. После подобного,студент, человек вправе поставить
крест на всей стране... без всяких оговорок. И искать аргументы для иного
поведения - просто глупо. Вычеркни на хрен... он в другом списке.

Только я не понял почему ты-то так возбудился? Полагаешь, что я непременно
должен отвечать на все выпады в мою сторону? Могу и ответить, если ты мне
дашь ответ на простые вопросы: зачем и какой смысл? Что значит честь и
достоинство? Ты полагаешь, что мои честь и достоинство напрямую зависят от
количества моего участия в различных коммунальных сварах? Ну-ну... Можно
ещё подсмотреть за моющимися соседями по поводу использования моего мыла,
а также установить наружное наблюдение за сортиром с целью выявления той
гниды, которая раз за разом не гасит за собой свет. Извини, мальчик, но я
давно на подобное не реагирую... Да и не для этого я последние десять лет
ломал через колено свою психику, чтобы реагировать на подобную хрень.
Ты этого не знал - теперь имей в виду.

Студент, вон там на верстаке возьми болт М10. Взял? А теперь нанизывай
на него всё, что в заголовке. Ты зенки-то не таращ, а нанизывай. Нанизал?
А теперь заверни всё это гайкой. Завернул? А теперь поставь его вертикально,
вверх торцом со стороны резьбы и хреначь молотком до полной деформации.
Сделал? Гаечка не скручивается? Ну и закинь его с моих глаз долой...
Запомни, студент, для мужчины моего возраста всё должно начинаться с
дома, жильцов и гостей которого могу контролировать только я. Будет дом -
там посмотрим. Не будет - говорить не о чем.
И в этой стране можно построить, но сначала надо отсюда уехать и выстроить
"запасной аэродром" в другом месте. По-другому здесь не получается.
Традиции не те...

Блин! Предлагали же им партию в домино. Нет, суки, лезут играть в
шахматы... так ещё и на деньги. Ладно... разберусь, студент.

Пора ко сну отходить.

Бродский.

Около океана, при свете свечи; вокруг
поле, заросшее клевером, щавелем и люцерной.
Ввечеру у тела, точно у Шивы, рук,
дотянуться желающих до бесценной.
Упадая в траву, сова настигает мышь,
беспричинно поскрипывают стропила.
В деревянном городе крепче спишь,
потому что снится уже только то, что было.
Пахнет свежей рыбой, к стене прилип
профиль стула, тонкая марля вяло
шевелится в окне; и луна поправляет лучом прилив,
как сползающее одеяло.

Не важно, студент.

Бродский.

1867

В ночном саду под гроздью зреющего манго
Максимильян танцует то, что станет танго.
Тень воз -- вращается подобьем бумеранга,
температура, как под мышкой, тридцать шесть.

Мелькает белая жилетная подкладка.
Мулатка тает от любви, как шоколадка,
в мужском объятии посапывая сладко.
Где надо -- гладко, где надо -- шерсть.

В ночной тиши под сенью девственного леса
Хуарец, действуя как двигатель прогресса,
забывшим начисто, как выглядят два песо,
пеонам новые винтовки выдает.

Затворы клацают; в расчерченной на клетки
Хуарец ведомости делает отметки.
И попугай весьма тропической расцветки
сидит на ветке и так поет:

Презренье к ближнему у нюхающих розы
пускай не лучше, но честней гражданской позы.
И то, и это порождает кровь и слезы.
Тем паче в тропиках у нас, где смерть, увы,

распространяется, как мухами -- зараза,
иль как в кафе удачно брошенная фраза,
и где у черепа в кустах всегда три глаза,
и в каждом -- пышный пучок травы.