Из неоткуда в никуда
Из никуда и в неоткуда
Но никогда но никогда
Я эту жизнь не позабуду

На тех лугах где незабудки
Цветут с названьем позабудки
Я жизнь собрал в один букет
Один букет за много лет

Но Боже как же я обманут
Они не пахнут и не вянут

И прустно и грустно
И некому Джойса прочесть

Я шел

Я шел по улице домой
я был растерзан шагом гулким
и город-каменный немой
шарахался из переулков

единственный над всем приподнятый
припухший от жестоких губ
я был нелеп и глуп как подлинник
картины выпавшей из рук

я шел не двигаясь по городу
а город двигался в меня
и вьюга у меня на горле
и все на горле у меня

я распрощался с необъятным
все необъятное во мне
я перестану быть понятным
поскольку все понятно мне

единственный но не единственный
объявленный иду на вы
навыворот иду на выстрел и
Я Всадник твой без головы


Ты видишь к тебе устремились здания
синие лошади в снежном мыле
а я на крыше живой или раненый
твой Дон-Кихот на кирпичной кобыле

1957 г.

Проснись страна от запоя

Страна поэтов не слышит
Угрюмо в затылок дышит
Страна марширует строем
Навстречу своим героям

Киркоровы Пугачевы
Милее чем Лихачевы
Нужны нам эти эндемики
Поэты и академики

Проснись страна от запоя
Свое послушанье тупое
Оставь прошедшему веку
Вернись страна к человеку

Не к Сталину и не к Ленину
Вернись к Сергею Есенину
Не к штампу вернись не к штамму
А к Осипу Мандельштаму

Вернись не к попу Гапону
к правде вернись к закону

Хвастаемся могилами
Машем тупыми вилами
И салютуем матом
Шествуя с автоматом

Я не жил по понятиям
Я живу по обьятиям

Вот мое признание навек
Откровенней быть уже нельзя
Все стремились в 21-й век
Оказалось — торопились зря
Оказалось, даже в интернете
Очень много хамства и дерьма
Оказалось, что живем на свете
Только там, где мы сошли с ума

Оказалось даже ноосфера
Без остатка входит в ноотбук
И любая гнусная афера
Интернет обрушивает вдруг

Выяснилось, что в любом айфоне
развести вас могут и обуть
Раньше разводили в телефоне
А теперь в айфоне наебут

Что еще кредит и ипотека
ТСЖ ОО и ООО
Пожалейте люди человека
Хватит переделывать его

Я не консерватор… Без улыбки
Не читайте этот текст смешной
Только ни кредитки, ни визитки
Не заменят книжки записной

Ну не магазин, а супермаркет
Не киоск, а долбаный бутик
Чудотворец вместо Карла Маркса
Карла Маркса там я не постиг

Интернет милейшее занятье
Только лучше с другом по сто грамм
Или к милой в теплые обьятья
Или лазить по крутым горам

Или… 21-й век, конечно,
В чем-то мил не буду отрицать
Но в двадцатом было так сердечно
Так тепло не будет нам опять...

Там я думал о запретном Боге
Там любил запретного Христа...
В светлом царстве нанотехнологий
Жизнь людей бездушна и пуста

Храм Христа Спасителя на саунах
Где царит усатый Михалков
И толпа беснующихся даунов
Царство дураков без дураков

Там не сладко было нам а горько
Дураки в Кремле, а те кто поумней
В сумашедшем доме или в Горьком
Было все понятней и верней

Раньше нам такое и не снилось
Чай с полонием заварочка судьбы
В принципе ничто не изменилось
Изменились методы борьбы

В принципе… а что такое принцип
Беспринципен я и потому
Говорю, что ныне я и присно
Буду верен веку своему

ДО к-лад

Ре 100 ран
ресторан

Ми лая
милая

Сись тема
система
Сись тематически
систематически

О кругло
округло

Из вечно
извечно

Та верна
таверна

До тошный
дотошный

От Ми — Рай
отмирай

За Ми Рай
Замирай

Проза.ру
авторы / произведения / рецензии / поиск / кабинет / ваша страница / о сервере
сделать стартовой / добавить в закладки

18+
Метаметафора Пруста
Кедров-Челищев
Поначалу Марсель Пруст просто хотел вспомнить детство. Он стремился воскресить утраченное время, когда жива была мать, за поцелуй которой он готов был отдать жизнь. Он буквально задыхался от нахлынувшей любви к прошлому. Врачи считали это астмой и во всем винили цветущие парижские каштаны. Скорей всего, это была аллергия на жизнь.

В детстве, любимый всеми, он жаждал только одного — еще большей любви. Любви всех ко всем. По мере взросления стало выясняться, что мир расколот на мужское и женское. Пруст не признал разделения и продолжал пылать равной страстью к мужчинам и женщинам. Это отклонение от природной нормы делало его невольным изгоем с постоянным чувством ничем и никем не утоляемой страсти. Обостренно воспринималось все: цвета, запахи, звуки. Пытаясь понять себя, он пытался уцепится за что-то, и этим «чем-то» оказался вкус бисквита с липовым чаем. Вокруг кусочка бисквита и выстраивается вся его многотомная эпопея.

Как некие призраки проплывают образы Альбертины или герцогини Германтской, но все это распадается на цвета, запахи, обрывки воспоминаний, никак между собой не связанных. Биографы злорадно потирают руки и напоминают, что на самом деле все было совсем не так. Во-первых, Пруст был настолько богат, что подарил своему возлюбленному аэроплан, в котором тот и разбился. Кроме того, он еще и публичный дом для геев открыл на свои средства и сам частенько туда захаживал. Все это правда и неправда одновременно. Он вкладывал свое состояние в тогдашние пирамиды, разорялся, богател и снова разорялся. Деньги никогда не были для него целью.

Названия его книг уже поэзия: «По направлению к Свану», «Под сенью девушек в цвету», «Пленница», «Беглянка»... Из непродолжительной, полувековой, жизни только последние три года он был прославлен Гонкуровской премией и ни на кого не похожей прозой. Последние десять лет он старался не покидать замкнутое пространство пробковой кельи. Его видели в жаркий летний день укутанным в меховую шубу. Он мерз, потому что не хватало внутреннего тепла. А из-под земли вырастали чудовища и монстры: дело Дрейфуса, Первая мировая война.

Все, что Пруст чувствовал, он тотчас превращал в слова и возвращал людям, преобразив и приумножив. Его прозу принято сравнивать с живописью Моне. Все сливается со всем, дробясь на множество оттенков и отражений. Не печаль, не радость, а нечто неуловимое между жизнью и смертью, вечностью и мгновением. Пруст напоминал, что сама жизнь устроена таким же загадочным образом.


Читайте далее: http://izvestia.ru/news/493944#ixzz2CZg4zmXl


Провокатор вечности


Пруст так и остался величай¬шей загадкой XX века. К не¬му пытались подобраться и с отмычками Фрейда, и с многотон¬ными томами всевозможных фило¬софов – от Бергсона и Хайдеггера до Дерриды и Мамардашвили. Все без¬успешно. Еще труднее понять магнетизм этой прозы, которая пове¬ствует, не повествуя, рассказывает, не рассказывая, все описывает, ни¬чего не описывая, и размышляет, не размышляя.
Никто не знает, почему поколе¬ние за поколением открывают для себя прозу Пруста и не могут от нее оторваться. Пруст обивал стены своей комнаты пробкой, чтобы ему не мешали посторонние звуки. В комнате всегда царил полумрак. Писателю было либо холодно так, что зуб на зуб не попадал, либо его мучил нестерпимый жар, исходя¬щий от горящего камина. В этой двойственности вся его жизнь. Он любит, не любя, страдает, не стра¬дая, размышляет, как бы не думая. От его прозы исходит оглушитель¬ная, одуряющая тишина. Только литературоведы способны уловить островки сюжетов в синтаксиче¬ских водоворотах Пруста. Его чи¬таешь, тотчас же забывая прочитан¬ное, но затем, в следующих томах, вдруг тот же водоворот вынесет вас к началу. И тогда чтение Пруста это уже не забвение, а воспоминание.
Где-то в отражениях салонных зеркал затерялось имя Альбертина. Не человек, не образ, а именно имя, которое обрастает какими-то под¬робностями для того, чтобы в какой-то момент снова рассыпаться на тысячи зеркальных осколков.
Пруст-импрессионист, и этим много сказано. Импрессионистов интересовали только дополнитель¬ные цвета. Не синий и красный, а то, что возникает от соприкоснове¬ния синего с красным. То же самое можно сказать о чувствах. У Пруста их нет, как нет в привычном смыс¬ле этого слова цвета на полотнах Моне. Два чувства соприкасаются, и что-то третье на миг возникает, чтобы тотчас же исчезнуть, как ми¬раж в фонтане.
Чтобы заполнить плотью био¬графию Пруста, Андре Моруа вспо¬минает и дело Дрейфуса, и влюб¬ленность Пруста в одного маркиза, коему он придал черты Альбертины (или, наоборот, черты Альбертины придал маркизу). Говорится и о болезни писателя сенной лихо¬радкой, астме, аллергии на запахи. Но странно, что все эти детали ка¬жутся лишь продолжением прозы Пруста. Даже не продолжением, а пересказом ее.
Возможно, что в мире Читать далее...

ТЫ
МЕЧ
МЕЧ-
ТЫ

Не хотите меня читать-
Буду плакать и причитать
Буду горько горько рыдать
Чтобы вместе с вами страдать

Причитаете причитаете
Всё равно ведь не прочитаете
Я останусь как вечный тест-
Непрочитанный вами текст

МОЦ-АРТ

Я никого ни в чем не обвиняю
Я всех люблю люблю и обнимаю

Печали нет – печаль нам только снится
Зато бывают радость и любовь
Меж мной и космосом размыты все границы
Я моцартовский храбрый птицелов

Но никого я в клетку не сажаю
Поскольку всех люблю и обожаю

И все же в клетке милая родная
Поскольку клетка у меня грудная
И я надеюсь для неё одной
В такой же клетке нежной и грудной

Да у меня как минимум два сердца
Как два кита из океана секса

За стаей в стаю птицы улетают
Они внутри полета обитают
Я знаю птица моего полета
Всегда со мной летит внутри полета

Я знаю птица в клетке – это сердце
Я знаю сердце в клетке – это птица
Сейсмоопасно все и все есть сейсмо
И всё стремится снова сотвориться

Любовь как битва и как битва текст
Секс как молитва и молитва секс
Не надо слёз не надо лишних слов
Я самый-самый храбрый сексолов

Вот и жизнь прошла!
А как кипела
Всё смеялось искрилось и пело
Всё влюблялось всё преображалось
Что осталось?
Честно?
Всё осталось!

Ты помнишь красное Измайлово
Рябина желтая и алая
Измайлово мое Измайлово
Куда же ты ушло Измайлово
Ты говорила-Рерих,Рерих
И тишина шептала-Рерих
Бродили мы среди деревьев
В рассвете стынущих деревьев
-Мы на метро в последний поезд успеем
Все куда-то плыло
-Успеем я не беспокоюсь
-Тебе не холодно
-Нет милый
Вдруг все затихло обезмолвело
Синела просека как дверь
-Тебе не холодно
-Не холодно
О как мне холодно теперь
Но как бы ни была горька
Судьба что все переменила
Кричу тебе издалека
-Тебе не холодно
-Нет милый

Гам гамм

Я не мастер долгого дзюдо
Но с небес достану ноту До

Альпинист на звуковой горе
За собой вытягиваю Ре

С Ангелами в небе и с людьми
Звуком мимикрирую До Ми

В небо музыкальная строфа
Выдохнулась на дыханьи Фа

Но и это всё ещё не всё ль
К солнцу я вытягиваю Соль

Веселится небо и земля
Нота Ля танцует Тра - Ля- Ля

И синее сини небеси
Надо мной раскрылась нота Си

В небесах с Полиной Виардо
Верхнее вытягиваем До

http://k-kedrov.livejournal.com/600691.html

ДЕКА-МИР-ОН

Андрей Вознесенский


ДЕКОобраз


Прометей — вор пламени.
"Митьки" — воры примитива.
Декарт — вор метели.
Кедров — вор дек.
Он крадет для нас у неба источник музыки, ее древесную деку, отражатель и усилитель звука.
Я видел в балетном классе в Перми стройные деки девочек-балерин, чувственно замершие в стойке у зеркального барьера. Все деревянные скульптуры Христа в Пермской галлерее физиономически похожи на Кедрова.
Творчество — вор вечности и наоборот.
В заплечном мешке собирателя — похищенные у неба идеи метаметафоры.
Поэтика мысли его — вся сужающаяся и расширяющаяся Вселенная.
Троеперстию темного куклуксклана он противопоставляет двоеперстие своего К. К.
Обороняясь от злобы мира, они или становятся или прислонились спинами друг к другу. Прищурьтесь — и вы увидите снежинку.
Снежинка — вор красоты.
ДЕКОобраз — декоОБРАЗ

* * * * * * * * * *

[700x466]

[588x331]

Быть может власть неверно поступила
когда на горло песне наступила
Зато я очень верно поступил
Что ей на горло песней наступил

Не вижу ничего кругом
Мой друг внезапно стал врагом
А враг внезапно другом стал
Я их любить не перестал