Тенистые тропы
Константин Кедров об экспериментах с приставкой "мета-"
2009-09-10 / Михаил Бойко
Кедров, Парщиков, Радов...
Фото Елены Кацюбы
Константин Александрович Кедров (р. 1942) – поэт, философ. Родился в Москве. В начале 80-х создал школу метаметафоры. 17 лет работал на кафедре русской литературы Литературного института старшим преподавателем. В 1986 году по требованию КГБ был отстранен от преподавания (см. дело «Лесник»). Доктор философских наук (1996). С 1995 года – главный редактор «Журнала ПОэтов». Декан факультета поэтов и философов Московской академии образования Натальи Нестеровой. Автор многих поэтических книг и нескольких монографий: «Поэтический космос» (1989), «Инсайдаут» (2001), «Метакод» (2005). Член исполкома ПЕН-клуба.
– Константин Александрович, вам нравится термин «метафизический реализм»?
– Я думаю, что, если реализм не метафизический, это вообще не реализм никакой, а очерк, бытописательство никому не нужное. Так что метафизический реализм – это отчасти масло масляное. Реализм, как мы привыкли его понимать, реализм в духе Толстого, Достоевского уходит в глубину души человека. В его метафизические искания.
В Америке однажды издали «Анну Каренину» без философии – роман не пользовался успехом, поразительный случай. «Войну и мир» издали без войны – тоже провал. А сейчас, по рейтингу журнала Newsweek, «Война и мир» находится на первом месте (там учитывается рейтинг среди критиков, рейтинг среди читателей, количество изданий и так далее).
До этого на первом месте был роман Джона Баньяна «Путешествие пилигрима», который переложил Пушкин: «Однажды странствуя среди долины дикой,/ Незапно был объят я скорбию великой/ И тяжким бременем подавлен и согбен,/ Как тот, кто на суде в убийстве уличен./ Потупя голову, в тоске ломая руки,/ Я в воплях изливал души пронзенной муки/ И горько повторял, метаясь как больной:/ Что делать буду я? Что станется со мной?» А дальше очень похоже на Льва Толстого: «Мои домашние в смущение пришли/ И здравый ум во мне расстроенным почли./ Но думали, что ночь и сна покой целебный/ Охолодят во мне болезни жар враждебный». И так вплоть до: «Иные уж за мной гнались; но я тем боле/ Спешил перебежать городовое поле,/ Дабы скорей узреть – оставя те места,/ Спасенья верный путь и тесные врата».
Так что тот реализм, который мы знаем с XIX века, он уже является метафизическим. Если не считать физиологические очерки. Но кто их помнит, эти физиологические очерки?
Легко представить, что в советское время кто-то мог противопоставить: дескать, у нас не простой реализм, а метафизический. Но никто это не делал. История задним числом не пишется.
– Как вы думаете, имеют ли наши современники основания приписывать себе изобретение этого термина?
– Конечно, подтолкнул к экспериментам с приставкой «мета-» Даниил Андреев, который употребил термин «метаистория» в своей «Розе мира». Вторая «мета-» была у Михаила Бахтина, который ввел термин «метаязык» – тоже очень тонкая вещь. Вы ведь знаете, что Бахтин всю жизнь маскировался. Он по природе философ, философ экзистенциальный, а ему приходилось заниматься литературоведением, поскольку ему запретили философствовать. Именно идея «метаязыка» натолкнула меня на идею «метакода». Это, по-моему, третья значимая «мета-».
Как известно, термин «метаязык» прижился у лингвистов. Суть его проста. Я, например, знаю французский язык, вы знаете английский, а через некий метаязык мы переводим. А если есть, например, генетический код и астрономический код, то что является метакодом?
Николай Морозов разглядел астрономический код в Библии, только он не добрался до созвездий, на планетах зациклился. А мне с самого начала был интересен звездный код. По наводке Хлебникова. Алексей Крученых мне ничего про это не говорил.
Метакод...
Рисунок Константина Кедрова
Я прочел Хлебникова. И начиная со своей дипломной работы «Влияние «Воображаемой геометрии» Лобачевского и специальной теории относительности Эйнштейна на художественное сознание Велимира Хлебникова» (1967), увлекся звездным кодом. Я понял, что звездный код присутствует в литературе. Изумительно наблюдать, как все герои превращаются в созвездия и в процессе чтения литературного произведения проступает текст звездного неба.
Итак, есть звездный код, который так же является кодом мироздания. А еще есть генетический код. Так не является ли литература метакодом?
Вот сейчас говорят, что в эпоху застоя все застаивалось. Да было много, как и сейчас, мозгов застойных, но ведь были и живые мозги. В 1982 году я принес в «Новый мир» статью «Звездная книга», где впервые прозвучало слово «метакод». Там работал замечательный человек – прозаик и критик Борис Камянов. «А вы знаете, – сказал он, – я ведь вашу статью напечатаю».
А потом я столкнулся в редакции с худеньким бледненьким Мишей Эпштейном: «А что у вас здесь идет? А можно граночки посмотреть?» Он вытащил записную книжечку и прямо за столом Камянова все, что ему надо, выписал. Через какое-то время
Читать далее...
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}