Чехов - один из последних писателей гигантского просветительского проекта, основанного на вере в бесконечные возможности человека. Он верил, что нравственная эволюция еще не завершена. Впереди - прогресс и четко очерченная, леонардовская перспектива, где в человеке прекрасно все.

Дальше помнит каждый школьник: и лицо, и одежда, и душа, и мысли. При этом, что интересно, - душа и мыcли на всякий случай отдельно. Чехов - врач и потому прекрасно понимает, что душа есть тайна за семью печатями. В отличие от Достоевского он не стремился к разгадке человеческой тайны. Человек для него всегда в футляре. Но футляр тоже интересен. Ведь в конечном итоге футляр - это тоже человеческий выбор.

Вот дядя Ваня в футляре дачного труженика, а вот брат дяди Вани в футляре профессора литературы, в которой он, кстати, ничего не смыслит. У самого Чехова было много футляров, и все они органичны. Халат врача, плащ земского землемера, элегантный белый костюм преуспевающего дачника, строгий сюртук и пенсне. И все это он, Антон Павлович Чехов, которого мы любим во всех одеждах, потому что это всегда он.

Чехов, смеющийся над всеми и над собой. Чехов, умирающий со словами: "Ich sterbe" ("я умираю" по-немецки), обращенными к коллегам в белых халатах. Интересно, как общался он с каторжниками, большей частью закоренелыми убийцами, когда ездил на Сахалин? "Если жена тебе изменила, радуйся, что она изменила тебе, а не отечеству". Вот такой Чехов, пожалуй, менее всего футлярен.
Он слишком болезненно отреагировал на вполне доброжелательную статью Скабичевского. Критик боялся, не растратит ли Чехов себя на шутки. А шутки-то как раз и были нешуточные. "Жалобную книгу" мог бы написать Хармс. "Подъезжая к сией станцыи и глядя на природу в окно, у меня слетела шляпа". Эта шляпа, как бумеранг, вечно будет к нам возвращаться из прошлого и из будущего.

Конечно, японцы и французы любят какого-то другого Чехова. Ну как перевести такой диалог: "Жареные гуси мастера пахнуть, - сказал почетный мировой, тяжело дыша. - Не говорите, душа моя Григорий Саввич, утка или бекас могут гусю десять очков вперед дать. В гусином букете нет нежности и деликатности. Забористее всего пахнет молодой лук, когда, знаете ли, начинает поджариваться и, понимаете ли, шипит, подлец, на весь дом".

Но и другой Чехов, которого любит весь мир, - это тоже подлинник. Барро пишет, что в пьесах Чехова для него важнее всего ремарки, а в ремарках - паузы. От этих чеховских пауз исходит тишина, ломящая уши. Другие обращают внимание на абсурд. На дорогой многоуважаемый шкаф. А кого-то насквозь пронзает щемящее левитановское: "Мисюсь! Где ты?" - из "Дома с мезонином".
Почему-то ему все время хотелось написать солидный роман. А он по природе минималист.

В те времена еще не было прописки. Совершенно непонятно, почему три сестры не сядут в поезд и не уедут "в Москву, в Москву". Проблема тут в отсутствии серьезных проблем. Впрочем, кто знает, может, военный оркестр, играющий в парке, полон предчувствий о будущих временах, когда под духовые оркестры будут расстреливать. Разумом Чехов верил в прогресс, а писательское ясновидение подсказывало нечто другое. Его драматургия полна тревожных предчувствий. Пока еще можно сказать лакею голосом Смоктуновского: "Отойди, любезный, от тебя курицей пахнет". Пока еще рубщик садов Лопахин рубит не людей, а только деревья. Но вырубленный вишневый сад - это, похоже, архетип на все времена. Никто не изгонял Адама и Еву из райского сада. Рай просто вырубили. Весь двадцатый век вырубка продолжалась по нарастающей. Да и первое десятилетие двадцать первого ничего хорошего и доброго героям Чехова не сулит.

Над "Черным монахом" бьются критики, колдуют сценаристы и режиссеры: что это за привидение, которое ничего не означает? Медицински это, конечно, безумие. Ну а художественно-то что? И опять райский сад, обреченный на вымирание.

Тут Чехов во многом биографичен. Он всюду сажал сады. В Мелихове, в Ялте, в Москве. Всюду открывал библиотеки. Он открывал и выращивал. А вырубали, сжигали и рушили совсем другие. Блок с тоской сказал на улице Маяковскому: "А у меня библиотеку сожгли". Сказал и удалился.

Чехов до этого ужаса не дожил. Великая апокалипсическая фраза "Мы увидим все небо в алмазах" сегодня звучит почти угрожающе. Но в ней есть и открытие. Оказывается, алмазы не в земле образуются, а при взрыве сверхновых звезд. Сам Чехов и был такой сверхновой звездой. Все сгорело. Остались только алмазы в оправе книжных обложек.

Любовь - это либо то, что отомрет как рудимент прошлого, либо разовьется во что-то новое, приравнивающее нас к ангелам. Эту веру своего героя Чехов во многом разделял. Трудно представить его без пенсне, сверкающего двумя алмазами.




19:49 14.07.09
Обсудить на форуме Другие материалы в рубрике Культура


Оцените статью:
1 2 3 4 5
[300x450]

Певцу русской интеллигенции исполнилось 150 лет

-------------------------------
КОНСТАНТИН КЕДРОВ
-------------------------------

http://www.nesterova.ru/apif/kedr19.shtml

Он раньше других ощутил давление нового века и сумел круто развернуть парус так, что его вынесло не только в XX век, но и в новое тысячелетие. В парижском метро, где читают книги так же часто, как и в московском, я не раз видел людей, читающих Чехова. О любви к Чехову в Японии, Китае и США можно складывать легенды. Такие разные времена, такие разные народы и континенты знают и любят Чехова. Казалось бы, такой русский писатель, из таганрогской купеческой семьи, а сумел поведать миру что-то настолько важное, что мир не может его забыть и постоянно открывает заною. Есть Чехов театральный, сотворивший своей "Чайкой" величайшего Станиславского и великий МХАТ. Есть Чехов интимно русский, знакомый с детства творец "Каштанки" и автор великого послания к Богу с бессмертным адресом "На деревню дедушке... Константин Макарычу". Есть Чехов, предвещающий Хармса в своей до слез смешной жалобной книге. Кто же забудет почти телеграфное сообщение: "Проезжая мимо станции с меня слетела шляпа"? Наконец, есть по-левитановски до боли щемящий создатель "Дома с мезонином", из которого к небесам вечно будет лететь нежный вопрос: "Мисюсь! Где ты?".

Чехова сразу заметил вполне доброжелательный критик Скабичевский, но с чисто критической неуклюжестью больно ранил писателя тревогой за его будущую судьбу: как бы не умер он под забором, исписавшись в мелких рассказиках. Между тем именно с рассказиков Чехов явно вырвался на просторы нашего века, не терпящего длиннот и не имеющего в запасе ни секунды лишнего времени, ни миллиметра лишнего пространства. Скабичевский так напугал Антона Павловича, что тот до конца дней стремился разбогатеть и написать длинный роман. Слава Богу, роман Чехов не написал, зато осуществил первую часть замысла. Стал богатым "новым чеховским". Однако не путайте "нового чеховского" с "новым русским". Дачи Чехова в Ялте и Мелихове никак не назовешь дворцами.

Где бы ни жил писатель, он тотчас основывал вокруг себя библиотеки, больницы и школы. А кроме того, он считал своим долгом лечить местное население, поскольку был еще и врачом, страдающим самой страшной болезнью своего времени, туберкулезом. Старомодная для нашего времени вера Чехова в науку, медицину, прогресс и просвещение - это еще и вполне естественное стремление заглушить страх перед неминуемой катастрофой. Он утверждал, что, если от какой-то болезни существует слишком много лечебных средств, значит, она неизлечима. Неизлечим туберкулез Чехова и неизлечима сама Россия. И тем не менее хотелось верить в доброго Лопахина. Это он не из мести вишневый сад вырубает, а просто так выгоднее. Надо понять, что такое вишневый сад для Чехова, тратившего львиную часть своего дачного времени на фруктовые сады и кустарники. "Я умру, а деревья останутся" - так думала вся интеллигенция. Ничего подобного. Как только уничтожили владельцев садов, тотчас же, и даже одновременно, вырубили, вытоптали сады. Мичуринскочеховский лозунг моего детства: "Украсим родину садами" - висел всегда среди каких-то тощих саженцев на пыльной площади, где все давно забыли, как выглядит живое яблоко на живой яблоне.

Кто такой этот добрый неудачливый дядя Ваня, который ни с того ни с сего вдруг схватил оружие и стал стрелять в родного брата, преуспевающего профессора? А не преуспевай! Он, дядя Ваня, конечно, лучше разбирается в литературе, поскольку никогда ей не занимался. Он и философией не занимался, а потому твердо уверен, что из него мог бы получиться Шопенгауэр. Впрочем, дядя Ваня опомнился: "Я зарапортовался, я с ума схожу". Ничего, пройдет время, и миллионы таких дядь ваней возомнят себя гегелями да так перекроят Русь-матушку, что ее уже никакой Чехов не узнает.

Лев Толстой смеялся над чеховской верой в прогресс и, посетив его в больнице во время тяжелейшего приступа туберкулеза, посоветовал лучше поверить в Бога. Льву Николаевичу, как и его героям, эта вера далась с трудом, но зато когда он ее обрел, то уже ни секунды не сомневался - в ней единственное спасение.

Чехов, хотя и побыл некоторое время толстовцем и даже описал сей период в "Моей жизни", все же не уступил клерикалам и очень тонко объяснил свою религию, которая куда ближе к европейскому варианту буддизма. Между "есть Бог" и "нет Бога" - целая бесконечность, и в ней-то и находится человеческая душа.

Как ни странно, здесь писатель предвосхищает великое открытие философии XX века - принцип дополнительности Нильса Бора.

Истина гнездится где-то в пространстве между двумя противои одна его фраза не страдает ложной однозначностью: ты, Каштанка, супротив человека, все равно что плотник супротив столяра. Есть над чем подумать. Или его знаменитые внетекстовые высказывания в глубине текста типа: "А, должно быть, в этой самой Африке теперь жарища - страшное дело!".

Чехов не любил определенность. "Лошади едят овес и сено. Волга Читать далее...

[показать]

[показать]

[показать]

[показать]

[показать]

[показать]

[показать]

[показать]

[показать]

[показать]

lj-embed>

[показать]