http://foto.mail.ru/mail/doosad/720/

lj-embed>

http://www.youtube.com/watch%3Fv%3DUfl1Qs2DtpI

http://svidetel.su/audio/186

http://www.izvestia.ru/culture/article3143413/

Роза, политая кровью
Константин Кедров
Как Cент-Экзюпери cтал нашим автором

Трудно найти писателя, который был бы так похож на самого себя. На свою рыцарскую родословную и на свою рыцарскую, героическую жизнь. Но прежде всего - на свою принципиальную прозу. Принципиальную - от слова "принц". В нашей стране его полюбили "двадцать лет спустя" - в 1960-х годах, когда наконец-то напечатали "Маленького принца".

То, что роза символизирует сердце, а барашек - Агнец Божий, в Советском Союзе почти никто не знал и не помнил. В те годы атеизм считался единственно верной, почти официальной религией. По статистике, в стране тогда было лишь три процента верующих. Остальные - сплошь атеисты. "Черт побери, обитаема эта планета или нет!" - воскликнул однажды Экзюпери. У него были все основания усомниться в обитаемости Земли. Франция сдалась Гитлеру. Борьбу с фашизмом продолжали лучшие из лучших - такие, как он.

"Жить - значит медленно рождаться". Он погибал и рождался заново в каждом новом произведении. Его победа над фашизмом - "Маленький принц". Потомок крестоносцев написал свое Евангелие от Экзюпери. На необитаемой в то время планете Земля он полил розу своей кровью. Самолет, сбитый фашистским летчиком, обнаружен на дне моря в начале нового века. Немецкий ас в 1944-м не знал, кого сбивает.

"Зорко одно лишь сердце". Сердце с прозревающим глазом тоже один из древнейших символов христианства. Великий летчик и храбрейший из писателей был религиозен по-своему. "Самолет - орудие, которое прокладывает воздушные пути, приобщает человека к вечным вопросам". Тогдашнее воздухоплавание было так же опасно и необычно, как сегодняшняя космонавтика. Пожалуй, даже опаснее. Первая авиакатастрофа приковала его к постели и к писательскому творчеству. Его проза очень похожа на полет в ночи над пустыней. Пустыня - весь мир, не разбуженный любовью.

Его любимый писатель - ученый, теолог, философ, монах-иезуит Тейяр де Шарден. Шарден считал, что человек, начавший свое восхождение от точки Альфа, рано или поздно приблизится к точке Омега. Альфа и Омега - это сам Христос. Экзюпери решительно отвергал цивилизацию "термитника", где люди стремятся только к обогащению. "Работая только ради материальных благ, мы сами себе строим тюрьму". Самолет для Экзюпери - то же самое, что плуг для Льва Толстого. Он летчик в том смысле, в каком Толстой пахарь. Своим самолетиком он вспахивал небо для нового урожая.

Потомок рыцарей принял вызов антигуманизма. "Ты живешь в своих поступках, а не в теле". В нем жила генетическая жажда подвига. Он был воином Иисуса - и по воспитанию, и по природе. Но прежде всего - по призванию. Мог бы и отсидеться в Америке до конца войны. Ведь уже написал "Маленького принца". Нет, не мог. Мы в ответе даже за тех, кого не приручали. Незадолго до гибели сказал своему приятелю за шахматной доской: "В следующий раз мы будем играть уже на другой планете".

Вряд ли можно считать его произведения прозой. Прежде всего это откровение. В слове "откровение" кроется горячая кровь. Экзюпери - из Прованса, "где всегда цветущий май", как поется в популярной оперетте. Мастер высшего пилотажа в литературе и поэт в небе. Может, потому и погиб, оставив нам необъятную метафору: "Смерть - это нечто огромное".

Он подарил нам новое название нашей планеты - Земля людей. Перефразируя Антуана, скажем: мы в ответе не только за тех, кого приручили, но и за тех, кто нас приручил. В том числе и за небесного писателя Экзюпери.




14:08 29.06.10
Обсудить на форуме Другие материалы в рубрике Культура


Оцените статью:
1 2 3 4 5

http://xmelnikov.livejournal.com/18711.html
[200x308]

Андрею Вознесенскому ДООСу и Стрекозавру
Кедров-Челищев
Андрею Вознесенскому – ДООСу и стрекозавру


Ах, Андюша,
Андрюша, ах –
В землю брошен небесный прах.
Ураганом себя отпел
И, отпетый, ввысь улетел.

Ты отпетый, и я отпетый
Все поэты всегда отпеты,
В коммунизме, в социализме
Мы отпеты еще при жизни.

Ах, Андрей Вознесенский, ах,
Утопающий в лепестках.

Миллион, миллион голых роз
Видишь ты с такой высоты,
Где и смерть уже не всерьез,
Потому что она – не ты.

Ха, Андрюша,
Андрюша, ха –
Усмехается из стиха.

4 июня 2010 г.
[600x592]

object width="450" height="338">

http://www.epochtimes.ru/content/view/38052/54/
[350x412]

Ольга Бугрова

21.03.2010, 08:32

[460x268]

Читать далее...

http://video.mail.ru/mail/igrray/111/113.html
А.Вознесенский, К.Кедров,Е.Кацюба, А.Витухновская
[показать]

http://avos111.narod.ru/kedrov.htm
[527x395]
Константин Кедров

БЕЛЫЙ УРАГАНГЕЛ АНДРЕЙ ВОЗНЕСЕНСКИЙ

Новая поэма Вознесенского называется «Гуру урагана». Русская поэзия ищет новые пути в XXI век, в III тысячеле­тие. Некоторые ушли так далеко, что читатель их давно уже не видит, не слышит. Андрей Вознесенский всегда на виду, потому что ушел дальше всех. В этом парадоксе судьба поэзии. Поэт уходит дальше, чтобы быть ближе. «Инаугура­ция измученных костей» дома Романовых прошла под пре­людию Урагана. «Где ж ты, белоснежный гуру благодати? Черный Урагангел, не возвратись!»

Новая поэма вобрала всю энергию черного урагана, чтобы вернуться к читателю «белым Урагангелом».

Это продолжение ураганной поэмы Блока, где из вих­ря пурги появляется белоснежный Христос.

«Новорусскодевичье» кладбище отдало своих мертве­цов: Дуб Емельян Тимофеевич, Плющ Александр Сергее­вич, Тополь Виктор Платонович, Ель Елена Владленовна. А дальше целая вакханалия восставших из земли имен:

Берестов Валентин Археологович, Щепкина-Купер Вера Инберовна, Симонов Монастырь Рубенович.

И крестик горизонтально,

как ключик, в небе торчит.

Печаль его золотая

поломана. Вход закрыт.

Для будущих поколений Вознесенский останется такой же загадкой, как и для современников. Понятная поэзия — это все-таки не совсем поэзия. Хоть похожа на поэзию, только все же не поэзия. Золотой ключик горизонтального крестика, вставленный в небеса, может, и повернется, но не каждому откроется небесная дверь. Чудо Вознесенского в том, что каждый его образ можно увидеть. Он поэт гово­рящего зрения. После него все поломанные кресты в купо­лах становятся ключами к небу, и ничем другим быть не могут.

Он самый поэтический поэт самого непоэтического времени. Никогда еще поэзия в России не была в таком пренебрежении, как сегодня. От поэзии отвернулись все, даже сами поэты. «Проза в стихах» стала самым по­пулярным жанром. Литературные премии получают сати­рики-рифмоплеты, декларирующие ненависть ко всему поэтическому. Вознесенский если не один, то почти что один, посреди улюлюкающей новорусской толпы, нако­нец-то освободившейся от тяжкой повинности любить поэзию. Поэта можно увидеть во всех программах ТВ. Его спрашивают о чем угодно, только не о стихах. В часовом разговоре разрешат процитировать одно четверостишие, и то в виде великой милости. Ураган, разворотивший могилы, сломавший кресты и «выбивший зубы» крем­левской стене, — это лишь зримое воплощение того, что мы делаем ежедневно и ежечасно. Почти сто лет во­рошим царские кости и потрошим мощи, превращаем храмы в бассейны, а бассейны — в храмы, сеем смерть от Москвы до самых до окраин и обрати?. Все, что обру­шилось на Россию сегодня, всего лишь бумеранг того, что исходило от нас в течение века. Блоковский расстре­лянный красноармейцами белоснежный Христос вер­нулся с черным Урагангелом Вознесенского. Из России вынули душу, и она улетела.

Загробная жизнь под угрозой.

Воя, как «Цеппелин»,

взбесившиеся березы

летели без сердцевин.

«Не то что мы все без сердца, мы — люди без серд­цевины», — восклицает поэт. Я не знаю никого, кто пе­реживал бы за Россию, как Вознесенский. Пожалуй, только в прозе Набокова, в каждой вывернутой, над­ломленной, вздыбившейся строке слышна такая же боль. Воскликнуть «Господь, помилуй Газпром» может только Вознесенский. Его самоирония настолько беспредельна, что перерастает в давно забытую всеми христианскую всемирную агапию— всеохватывающую любовь. Такой неистовой влюбленности в жизнь, где даже Газпрому отведена молитва, русская поэзия еще не знала. Это вы­зывает ненависть и нарекания критиков, которые со­гласны любить Россию и жизнь, но «без». Без проститу­ток, без бомжей, без «новых русских», без Вознесенско­го, без поэзии. Молитва Вознесенского, а русская по­эзия всегда молитвенна, похожа на стихи великого мос­ковского юродивого, чьим именем наречен самый кра­сивый храм на Красной площади:

Овца, клонируй меня.

Герострат, кремируй меня.

Госналог, премируй меня.

Тишина, помилуй меня.

Он юродствует во славу поэзии и России. Если говорить откровенно, то на житейском уровне у Вознесенского нет даже отдаленной надежды на возрождение культуры в умах и сердцах его современников.

Однако других современников нет. И он любит нас такими, какие мы есть. Полюби нас черненькими, белень­кими всякий полюбит. И все-таки каким-то чудесным об­разом Россия Вознесенского едина. Все переплетено.

Волосяницей душа запутана.

Монаху снится Маша Распутина.

Вознесенский не похож ни на кого. Энергетика его стиха сопоставима лишь с Маяковским, да и то в конце века она намного мощней. Ирония — куда там Пригову с Рубинштейном. Метафора — такой еще не было. Он непов­торим — как собор Василия Блаженного, воспетый в ран­ней поэме «Мастера». Уровень критики сегодня настолько низок и настолько далек от Читать далее...

Урагангел Андрей Вознесенский Снова Новодевичье
http://avos111.narod.ru/kedrov.htm
[527x395]

http://metapoetry.narod.ru/poetry/poet05.htm
[700x525]
Константин Кедров

БЕЛЫЙ УРАГАНГЕЛ АНДРЕЙ ВОЗНЕСЕНСКИЙ

Новая поэма Вознесенского называется «Гуру урагана». Русская поэзия ищет новые пути в XXI век, в III тысячеле­тие. Некоторые ушли так далеко, что читатель их давно уже не видит, не слышит. Андрей Вознесенский всегда на виду, потому что ушел дальше всех. В этом парадоксе судьба поэзии. Поэт уходит дальше, чтобы быть ближе. «Инаугура­ция измученных костей» дома Романовых прошла под пре­людию Урагана. «Где ж ты, белоснежный гуру благодати? Черный Урагангел, не возвратись!»

Новая поэма вобрала всю энергию черного урагана, чтобы вернуться к читателю «белым Урагангелом».

Это продолжение ураганной поэмы Блока, где из вих­ря пурги появляется белоснежный Христос.

«Новорусскодевичье» кладбище отдало своих мертве­цов: Дуб Емельян Тимофеевич, Плющ Александр Сергее­вич, Тополь Виктор Платонович, Ель Елена Владленовна. А дальше целая вакханалия восставших из земли имен:

Берестов Валентин Археологович, Щепкина-Купер Вера Инберовна, Симонов Монастырь Рубенович.

И крестик горизонтально,

как ключик, в небе торчит.

Печаль его золотая

поломана. Вход закрыт.

Для будущих поколений Вознесенский останется такой же загадкой, как и для современников. Понятная поэзия — это все-таки не совсем поэзия. Хоть похожа на поэзию, только все же не поэзия. Золотой ключик горизонтального крестика, вставленный в небеса, может, и повернется, но не каждому откроется небесная дверь. Чудо Вознесенского в том, что каждый его образ можно увидеть. Он поэт гово­рящего зрения. После него все поломанные кресты в купо­лах становятся ключами к небу, и ничем другим быть не могут.

Он самый поэтический поэт самого непоэтического времени. Никогда еще поэзия в России не была в таком пренебрежении, как сегодня. От поэзии отвернулись все, даже сами поэты. «Проза в стихах» стала самым по­пулярным жанром. Литературные премии получают сати­рики-рифмоплеты, декларирующие ненависть ко всему поэтическому. Вознесенский если не один, то почти что один, посреди улюлюкающей новорусской толпы, нако­нец-то освободившейся от тяжкой повинности любить поэзию. Поэта можно увидеть во всех программах ТВ. Его спрашивают о чем угодно, только не о стихах. В часовом разговоре разрешат процитировать одно четверостишие, и то в виде великой милости. Ураган, разворотивший могилы, сломавший кресты и «выбивший зубы» крем­левской стене, — это лишь зримое воплощение того, что мы делаем ежедневно и ежечасно. Почти сто лет во­рошим царские кости и потрошим мощи, превращаем храмы в бассейны, а бассейны — в храмы, сеем смерть от Москвы до самых до окраин и обрати?. Все, что обру­шилось на Россию сегодня, всего лишь бумеранг того, что исходило от нас в течение века. Блоковский расстре­лянный красноармейцами белоснежный Христос вер­нулся с черным Урагангелом Вознесенского. Из России вынули душу, и она улетела.

Загробная жизнь под угрозой.

Воя, как «Цеппелин»,

взбесившиеся березы

летели без сердцевин.

«Не то что мы все без сердца, мы — люди без серд­цевины», — восклицает поэт. Я не знаю никого, кто пе­реживал бы за Россию, как Вознесенский. Пожалуй, только в прозе Набокова, в каждой вывернутой, над­ломленной, вздыбившейся строке слышна такая же боль. Воскликнуть «Господь, помилуй Газпром» может только Вознесенский. Его самоирония настолько беспредельна, что перерастает в давно забытую всеми христианскую всемирную агапию— всеохватывающую любовь. Такой неистовой влюбленности в жизнь, где даже Газпрому отведена молитва, русская поэзия еще не знала. Это вы­зывает ненависть и нарекания критиков, которые со­гласны любить Россию и жизнь, но «без». Без проститу­ток, без бомжей, без «новых русских», без Вознесенско­го, без поэзии. Молитва Вознесенского, а русская по­эзия всегда молитвенна, похожа на стихи великого мос­ковского юродивого, чьим именем наречен самый кра­сивый храм на Красной площади:

Овца, клонируй меня.

Герострат, кремируй меня.

Госналог, премируй меня.

Тишина, помилуй меня.

Он юродствует во славу поэзии и России. Если говорить откровенно, то на житейском уровне у Вознесенского нет даже отдаленной надежды на возрождение культуры в умах и сердцах его современников.

Однако других современников нет. И он любит нас такими, какие мы есть. Полюби нас черненькими, белень­кими всякий полюбит. И все-таки каким-то чудесным об­разом Россия Вознесенского едина. Все переплетено.

Волосяницей душа запутана.

Монаху снится Маша Распутина.

Вознесенский не похож ни на кого. Энергетика его стиха сопоставима лишь с Маяковским, да и то в конце века она намного мощней. Ирония — куда там Пригову с Рубинштейном. Метафора — такой еще не было. Он непов­торим — как собор Василия Блаженного, воспетый в ран­ней поэме «Мастера». Уровень критики сегодня настолько низок и Читать далее...