http://www.izvestia.ru/comment/article3148451/
[300x450]

Уход Льва Толстого 100 лет
Константин Кедров

версия для печати

Уход Толстого 100 лет назад
Кедров-Челищев
http://metapoetry.narod.ru/liter/lit07.htm
К 100-летию Ухода Толстого из Ясной Поляны


«УХОД» И «ВОСКРЕСЕНИЕ» героев Толстого
(«В мире Толстого». Сборник статей. М., Советский писатель, 1978)


В творчестве Льва Толстого есть немало героев, которые в момент прозрения тайно или явно уходят из привычного, обжитого мира. Это мог быть царь, внезапно прозревший и тайком покидающий роскошный дворец, чтобы уйти в неизвестность («Посмертные записки старца Федора Кузьмича», «Будда»), или блестящий молодой офицер Касатский («Отец Сергий»), или преуспевающий помещик («Записки сумасшедшего»).
Внезапные уходы этих героев как бы проясняют глубинный смысл ухода Нехлюдова в романе «Воскресение». Здесь все намного тоньше и ярче, потому что реально Нехлюдов остается среди людей, от которых ушел. Нет ни подложных трупов, ни тайных ночных исчезновений. Все осуществляется при свете дня, в блеске гостиных, осуществляется бесповоротно и неумолимо. Как бы ни сложилась дальнейшая судьба, Нехлюдову никогда не вернуться на прежнюю проторенную дорогу.
Эти уходы как бы незримо связаны с последним уходом Толстого из Ясной Поляны. Федор Протасов в «Живом трупе» оставил на берегу одежду, чтобы близкие считали его погибшим. Толстой хотел умереть для близких и для всего мира. Он как бы «оставил на берегу» не одежду, а свое тело. Его уход из Ясной Поляны озарен отблеском многих и многих художественных образов. Вряд ли нужно доказывать, что символический смысл ухода глубже, чем простой биографический факт.
Прежде чем осуществиться в биографии и в творчестве Льва Толстого, архетип ухода воплотился во многих творениях русской и мировой литературы. Мы обратимся здесь лишь к тем граням этого образа, которые имеют прямое отношение к творчеству писателя.
Толстой любил легенду об Алексии Божьем человеке. Единственный и нежно любимый сын богатых родителей, он тайно ночью покидает родительский дом и жену. Но этого мало: возвратясь из странствий в нищенском рубище, Алексий живет под родным кровом, кормясь подаянием, и никто из близких не узнает его в новом обличий.
Этот уход даже несколько напоминает ложное самоубийство в «Живом трупе». Оплаканный близкими, Федор Протасов, спившийся полунищий бродяга, стоит под окнами своего дома, видит в них свет домашнего очага. Как близок этот уют, но доступ туда закрыт для него навеки.
Известна невольная жестокость Нехлюдова по отношению к своим близким в момент ухода от окружающих. Конечно, они не могут понять, зачем князю понадобилось идти в Сибирь. Только крестьяне в конце концов почувствовали, что «барин о душе печется». И эта бесхитростная гипотеза убогой деревенской старушки ближе к истине, чем умные аргументы самого Нехлюдова. Близкие не могут понять ухода Нехлюдова. и даже с собственной точки зрения героя его поведение выглядит жестоким по отношению к ним.
Жестокость в момент духовного прозрения героя, в момент ухода характерна для евангельской поэтики, которая играет большую роль в романе «Воскресение». Так же поступают первые апостолы, оставляющие дома и семьи по зову Христа, чтобы пойти за ним. Жестокость по отношению к родным неизбежно сопутствует такому уходу.
Нехлюдов смотрит на свою мать как на великую грешницу. В его отношении к семье нет даже намека на родственную близость. Христос называет свою мать словом «женщина». «Что ты от меня хочешь, женщина?» «Что мне в тебе женщина?» Даже в свои смертный час он, распятый на кресте говорит матери о своем любимом ученике Иоанне: «Женщина, вот сын твой». Таково же отношение Христа к родным братьям: «Кто матерь моя и братья мои?»
Девятнадцатый век хорошо знал легенду о страннике покидающем родной дом и близких, чтобы ступить на путь иной более возвышенной жизни. Вспомним «Странника» Пушкина.

«Побег мой произвел в семье моей тревогу
И дети и жена кричали мне с порога,
Чтоб воротился я скорее...»

Но не могут эти крики остановить странника, как не могли они остановить уход Толстого из Ясной Поляны. Д. Благой в статье «Джон Беньян, Пушкин и Лев Толстой» справедливо рассматривает «Странника» А С Пушкина как программу будущего ухода Толстого: «...отказ от дома, семьи от всех прежних условии существования – опять-таки полностью реализовал Лев Толстой в героическом финале своего собственного жизненного пути – уходе-«побеге» из Ясной Поляны».
Странник покидает свой дом, «как раб, смысливший отчаянный побег». Так внезапно уходит герой неоконченных «Записок сумасшедшего», покидая привычный уклад жизни родных и близких. Так сам Толстой покидает Ясную Поляну продолжив финалом своей жизни неоконченную повесть С этим наблюдением над текстом «Странника» Пушкина и текстом «Записок сумасшедшего» нельзя не согласиться.
Более широкое понимание образа ухода в творчестве Льва Толстого, включающее не только неоконченные «Записки сумасшедшего» и «Посмертные записки старца Федора Кузьмича», но и все наиболее значительные Читать далее...

http://www.litru.ru/br/?b=58286&p=49
[187x245]

http://www.stihi.ru/2010/11/09/6898
[200x292]

http://www.gogol.ru/literatura/knigi/_k_125letiyu_velimira_hlebni/

Остров Хлебников


У поэта нет биографии – только вечность.
Вечность Хлебникова начиналась или, правильнее, продолжалась в 28-ми древнекитайских иероглифах, изображающих зодиак в течение месяца. Каждую ночь месяц в том или ином созвездии или в части созвездия. Где-то в середине он станет круглой луной. Круглой, как буква «О», а потом начнет убывать и исчезнет из поля зрения в виде тающей и таящей буковке «С».
Азбука Хлебникова древнее, чем любой зодиак. Она начинается не с буквы «А», похожей на созвездие Тельца, а с возникновения мира. С точки, из которой во все стороны брызжет свет. «С» – первая буква в азбуке. Свет. Солнце. Сияние. Для темной массы сгущающихся планет и галактик Хлебников выбрал букву-звук эМ. Нечто незримое, но массивное. Масса. Музыка. Молчание.
Для разлетающейся вселенной буква-звук Пэ. Порох. Пламя. Пар.
Для луча, преломленного в зрачке, в линзе, в зеркале, конечно же, Зэ.
Сам Хлебников об этом достаточно написал. Он ушел намного дальше Ломоносова, Рембо, Андрея Белого, которые, так или иначе, догадывались о вселенской природе всех звукобукв.
Буквы только кони. Алфавит – конница. С ней предстоит вломиться в костенеющую вселенную и переозвучить всю космологию и историю. Проект Пифагора – подчинение людей мировой гармонии. Проект Хлебникова – создание своей гармонии и полное переподчинение мироздания. Человек не часть, а движущаяся часть космоса. Не часть космоса, а больше, чем космос.
Если это все сформулировано невнятно, наспех, то лишь из-за отсутствия земного времени. Объявив войну времени, Хлебников отвоевал вечность. Но вечности всегда не хватает.
Добросовестный Ромка Якобсон написал «Грамматику поэзии». Он так ничего и не понял. Добросовестное описание грамматических сдвигов лишено у Якобсона главного смысла. Грамматика – это время и пространство, запечатленные в звуке. Хлебников провозглашает победу не только над солнцем – символом космической данности, но и над временем. А, следовательно, нужна совсем другая грамматика. Правда, ее футуристы создать не успели, забуксовав на азбуке.
Архитектурные планы космического Чингисхана и звездного Батыя лишь отчасти приоткрыты в мистерии «Зангези», в отрывке «Любхо», в «Ка» и в «13-й танке Чао». Нам достались только развалины и обломки пушкинско-гомерической Трои. К сТРОИтельству футуристы только-только приступали в конструктивизме.
Поэзия Хлебникова – троянский конь внутри пушкинской Трои. Но самому поэту-будетлянину отнюдь не безразличны обломки и осколки колонн от разграбленных и поверженных святилищ. По сути дела вся его поэтика состоит из таких обломков. Он разрушал, созидая, и созидал, разрушая.
Задолго до «Герники» Пикассо была создана словесная Герника Хлебникова. Но не спешите обвинять будетлян в разрушении. Они не сожгли ни одной картины. Не взорвали и не свергли ни одну статую. Рушился мир, и они это увидели раньше, чем с неба посыпались бомбы. Раньше, чем утонул «Титаник». Но они этот мир нисколько не жалели. Как ранние христиане, они радовались падению вещного Рима. Но нисходить до революционного бомбометательства Хлебников не собирался.
Его метафизическая война с пространством Евклида и временем Ньютона началась еще в студенческие годы.
Пока студенты университета, основанного автором «Воображаемой геометрии» Лобачевским, воевали с конной полицией, Хлебников воевал с Ньютоном и Евклидом в союзе с Лобачевским и Эйнштейном.
Смешно до колик, когда Хлебниковым занимаются специалисты, ничего не смыслящие ни в «Воображаемой геометрии», ни в специальной теории относительности. Суровый Числоводск – первый наставник Хлебникова во всем. Геометрия Лобачевского – это всего лишь геометрия Евклида, спроецированная на вогнутую седловинную поверхность. Но из этого «всего лишь» проистекают самые неожиданные последствия.
«Воображаемая геометрия» натолкнула меня на мысль устроить воображаемую беседу с Хлебниковым и Лобачевским. В этот разговор время от времени могут вторгаться и другие лица, а при желании может включиться каждый читатель. Назовем эту беседу «Новый Альмагест».


Новый Альмагест


Лобачевский. Мы неправильно видим мир. Он состоит вовсе не из ровных идеальных евклидовых плоскостей и объемов. На самом деле, в мире пространство вогнуто, а на вогнутой поверхности все по-другому.
Хлебников. Я понял. Есть доломерие (геометрия) Евклида – это Пушкин. И есть доломерие Лобачевского – это я.
Я. Значит «Бобэоби пелись губы» – это под влиянием Лобачевского?
Хлебников. Несомненно. Звук в изогнутом пространстве совсем не тот, что в прямом, стало быть, там и слова, и звуки, и сама грамматика должны изменяться и не походить на нашу земную речь.
Лобачевский. Я встречался с Пушкиным однажды, и мы бродили с ним по ночной Казани всю ночь. Я объяснял ему Читать далее...

Стихиру
авторы / произведения / рецензии / поиск / кабинет / ваша страница / о сервере
сделать стартовой / добавить в закладки
К. Кедров Первая статья о Хлебникове
К. Кедров Первая статья о Хлебникове
Кедров-Челищев
ЗВЕЗДНАЯ АЗБУКА ВЕЛИМИРА
http://video.mail.ru/mail/kedrov42/

К.А. Кедров
http://www.nesterova.ru/apif/kedroff.shtml
http://metapoetry.narod.ru


Еще в XIX веке возник спор: в какой вселенной мы живем? Видим ли мы своими глазами мир реальный, или очи обманывают, и мир отнюдь не очевиден. Первый камень в хрустально ясный образ бросил Лобачевский. Его "воображаемая геометрия" вызвала гнев и возмущение ученого мира. Лобачевского высмеяли, об открытии позабыли.
Когда сын Н.Г. Чернышевского заинтересовался геометрией Лобачевского, Николай Гаврилович из ссылки прислал письмо, где всячески отговаривал его от вздорной затеи. Даже Чернышевский считал геометрию Лобачевского безумной.
Бунт против неевклидовой геометрии слышен в пламенном монологе Ивана Карамазова, под которым и сегодня могли бы многие подписаться:
"Но вот, однако, что надо заметить: если Бог есть и если он действительно создал землю, то, как нам совершенно известно, создал он ее по евклидовой геометрии, а ум человеческий с понятием лишь о трех измерениях пространства. Между тем находились и находятся даже теперь геометры и философы, которые сомневаются в том, чтобы вся вселенная или, еще обширнее, — все бытие было создано лишь по евклидовой геометрии, осмеливаются даже мечтать, что две параллельные линии, которые, по Евклиду, ни за что не могут сойтись на земле, может быть, и сошлись бы где-нибудь в бесконечности. Я, голубчик, решил так, что если даже этого не понять, то где же мне про Бога понять. Я смиренно сознаюсь, что у меня нет никаких способностей разрешать такие вопросы, у меня ум евклидовский, земной, а потому где нам решать о том, что не от мира сего. Пусть даже параллельные линии сойдутся, и я это сам увижу; увижу, что сошлись, и все-таки не приму".
Позиция В. Хлебникова совершенно иная, антикарамазовская. Вслед за Достоевским он пристально всматривался в ту отдаленную, а может быть, и очень близкую точку вселенной, где параллельные прямые, образно говоря, "пересекаются в бесконечности".
После открытий Минковского и Эйнштейна "воображаемая геометрия" оказалась физической и космической реальностью. К ней устремились взоры многих писателей и поэтов XX века.
"Я — Разин со знаменем Лобачевского", — писал о себе Велимир Хлебников. Если сегодня окинуть взором многочисленные статьи о нем, мы не найдем в них разгадки этих слов. Главные мысли Хлебникова так и остались погребенными.
В 1916 году в своем воззвании «Труба марсиан» поэт писал:
"Что больше: "при" или "из"? Приобретатели всегда стадами крались за изобретателями.
Памятниками и хвалебными статьями вы стараетесь освятить радость совершенной кражи. Лобачевский отсылался вами в приходские учителя.
Вот ваши подвиги! Ими можно исписать толстые книги!..
Вот почему изобретатели в полном сознании своей особой природы, других народов и особого посольства отделяются от приобретателей в независимое государство времени".
Для современников было непонятно обращение к Лобачевскому. Поэт может быть певцом восстаний и революций, но при чем здесь воображаемая геометрия? Каждый год выходят статьи о Хлебникове, но его неевклидово зрение по-прежнему не интересует исследователей. Пора восполнить пробел.
Девятнадцатилетним студентом В. Хлебников прослушал в Казанском университете курс геометрии Лобачевского, и уже тогда он начертал свое «Завещание»: "Пусть на могильной плите прочтут: он связал время с пространством, он создал геометрию чисел". Не пугайтесь, читатели: "числа" Хлебникова это совсем не та скучная цифирь, которой потчевали в школе. У поэта они поют, как птицы, и разговаривают человеческими голосами. Они имеют свой вкус, цвет и запах, а время и пространство не похожи на некую безликую массу — они сливаются в человеке. Хлебников был уверен, что человеческие чувства не ограничиваются пятью известными (осязание, зрение, вкус, слух, обоняние), а простираются в бесконечность.
"Он был, — пишет поэт, — настолько ребенок, что полагал, что после пяти стоит шесть, а после шести семь. Он осмеливался даже думать, что вообще там, где мы имеем одно и еще одно, там имеем и три, и пять, и семь, и бесконечность".
Но это опять же иная бесконечность. У Хлебникова она вся заполнена нашими чувствами. Только открывается это человеку лишь в кульминационный, предсмертный миг.
"Может быть, в предсмертный миг, когда все торопится, все в паническом страхе спасается бегством, может быть, в этот предсмертный миг в голове всякого со страшной быстротой происходит такое заполнение разрывов и рвов, нарушение форм и установленных границ".
"Разрывы" и "рвы" не позволяют нам в обычных условиях видеть все бесконечное эн-мерное пространство-время вселенной.
"Осветило ли хоть раз ум смертного такое многообразие, сверкнув, как молния соединяет две надувные Читать далее...

http://rutube.ru/tracks/1809808.html
[392x119]

http://www.ka2.ru/nauka/kedrov_3.html
К 125-летию Велимира Хлебникова Звездная азбука


ВСЕЛЕННАЯ ВЕЛИМИРА ХЛЕБНИКОВА
К.А. Кедров


Еще в XIX веке возник спор: в какой вселенной мы живем? Видим ли мы своими глазами мир реальный, или очи обманывают, и мир отнюдь не очевиден. Первый камень в хрустально ясный образ бросил Лобачевский. Его “воображаемая геометрия” вызвала гнев и возмущение ученого мира. Лобачевского высмеяли, об открытии позабыли.

Когда сын Н.Г. Чернышевского заинтересовался геометрией Лобачевского, Николай Гаврилович из ссылки прислал письмо, где всячески отговаривал его от вздорной затеи. Даже Чернышевский считал геометрию Лобачевского безумной.

Бунт против неевклидовой геометрии слышен в пламенном монологе Ивана Карамазова, под которым и сегодня могли бы многие подписаться:

„Но вот, однако, что надо заметить: если Бог есть и если он действительно создал землю, то, как нам совершенно известно, создал он ее по евклидовой геометрии, а ум человеческий с понятием лишь о трех измерениях пространства. Между тем находились и находятся даже теперь геометры и философы, которые сомневаются в том, чтобы вся вселенная или, еще обширнее, — все бытие было создано лишь по евклидовой геометрии, осмеливаются даже мечтать, что две параллельные линии, которые, по Евклиду, ни за что не могут сойтись на земле, может быть, и сошлись бы где-нибудь в бесконечности. Я, голубчик, решил так, что если даже этого не понять, то где же мне про Бога понять. Я смиренно соединяюсь, что у меня нет никаких способностей разрешать такие вопросы, у меня ум евклидовский, земной, а потому где мам решать о том, Что не от мира сего. Пусть даже параллельные линии сойдутся и я это сам увижу; увижу, что сошлись, и все-таки не приму”.

Позиция В. Хлебникова совершенно иная, антикарамазовская. Вслед за Достоевским он пристально всматривался в ту отдаленную, а может быть, и очень близкую точку вселенной, где параллельные прямые, образно говоря, “пересекаются в бесконечности”.

После открытий Минковского и Эйнштейна “воображаемая геометрия” оказалась физической и космической реальностью. К ней устремились взоры многих писателей и поэтов XX века.

Я — Разин со знаменем Лобачевского, — писал о себе Велимир Хлебников. Если сегодня окинуть взором многочисленные статьи о нем, мы не найдем в них разгадки этих слов. Главные мысли Хлебникова так и остались погребенными.

В 1916 году в своем воззвании «Труба марсиан» поэт писал:

Что больше: “при” или “из”? Приобретатели всегда стадами крались за изобретателями.
Памятниками и хвалебными статьями вы стараетесь освятить радость совершенной кражи. Лобачевский отсылался вами в приходские учителя.
Вот ваши подвиги! Ими можно исписать толстые книги!..
Вот почему изобретатели в полном сознании своей особой природы, других народов и особого посольства. отделяются от приобретателей в независимое государство времени

Для современников было непонятно обращение к Лобачевскому. Поэт может быть певцом восстаний и революций, но при чем здесь воображаемая геометрия? Каждый год выходят статьи о Хлебникове, но его неевклидово зрение по-прежнему не интересует исследователей. Пора восполнить пробел.

Девятнадцатилетним студентом В. Хлебников прослушал в Казанском университете курс геометрии Лобачевского, и уже тогда он начертал свое «Завещание»: Пусть на могильной плите прочтут: он связал время с пространством, он создал геометрию чисел. Не пугайтесь, читатели: “числа” Хлебникова это совсем не та скучная цифирь, которой потчевали в школе. У поэта они поют, как птицы, и разговаривают человеческими голосами. Они имеют свой вкус, цвет и запах, а время и пространство не похожи на некую безликую массу — они сливаются в человеке. Хлебников был уверен, что человеческие чувства не ограничиваются пятью известными (осязание, зрение, вкус, слух, обоняние), а простираются в бесконечность.

Он был настолько ребенок, что полагал, что после пяти стоит шесть, а после шести семь. Он осмеливался даже думать, что вообще там, где мы имеем одно и еще одно, там имеем и три, и пять, и семь, и бесконечность.

Но это опять же иная бесконечность. У Хлебникова она вся заполнена нашими чувствами. Только открывается это человеку лишь в кульминационный, предсмертный миг.

Может быть, в предсмертный миг, когда все торопится, все в паническом страхе спасается бегством, может быть, в этот предсмертный миг в голове всякого со страшной быстротой происходит такое заполнение разрывов и рвов, нарушение форм и установленных границ.

“Разрывы” и “рвы” не позволяют нам в обычных условиях видеть все бесконечное энмерное пространство-время вселенной.

Осветило ли хоть раз ум смертного такое многообразие, сверкнув, как молния соединяет две надувные тучи, соединив два ряда переживаний в воспаленном сознании больного мозга?

Два ряда Читать далее...

Кедров-Челищев
http://dustyattic.ru/culture/red_book_of_culture/hlebnikov
Сеятель очей Космос Хлебникова Константин Кедров



"Сеятель очей"

Константин Кедров Образно-понятийный космос Велимира Хлебникова

"Сеятель очей"

Константин Кедров
Образно-понятийный космос Велимира Хлебникова

Существует не преодоленное пока рассто­яние между текстами самого Хлебникова и тем, что о нем написано. Эта дистанция за­ключена не в разности уровней (что само со­бой разумеется), а в какой-то несовместимо­сти интонаций.

О Хлебникове пишут «серьезно»; как Платон писал о Сократе. Но Сократ ирони­чен, а Платон серьезен. У Хлебникова сокра­товская ирония.

Карнавал Хлебникова во многом пред­восхищает ироническую культурологию Борхеса и Гессе.

Если бы он разыгрывался на фоне благо­получной литературной судьбы, то, пожалуй, Борхес и Хлебников были бы фигурами рав­нозначными, но судьба Хлебникова тра­гична. Здесь нечто далеко выходящее за пределы культурологической «игры в би­сер».

Это нечто остается на сцене после всех карнавальных переодеваний.

v_hlebnikov.jpg

Велимр Хлебников в 1916 году. С редкой фотографии. Рисовал И. Клюн

Хлебников намного опережает время. Се­годняшнему читателю, прошедшему фило­логическую школу Бахтина, знающему об игре и «карнавальном начале», воспринять Хлебникова намного легче, нежели его сов­ременникам, воспитанным на суховатом по­зитивизме Овсянико-Куликовского:



На острове вы. Зовется он Хлебников.

Среди разъяренных учебников

стоит, как остров, храбрый Хлебников.

Остров высокого звездного духа.

Только на поприще острова сухо -

он омывается морем ничтожества...[1]



Что происходит на острове? Ганнибал, выжимая мокрые волосы, спасается от по­топа рациональных знаний, жалуется Хлеб­никову на Дарвина.

Мило, смешно, но вот грозное войско Ганнибала:



Раз и два, один, другой,

Тот и тот идут толпой,

нагибая звездный шлем

всяк приходит сюда нем.

Облеченный в звезд шишок,

он усталый теневой,

невесомый, но живой,

опустил на остров шаг (2, 20).



Это невесомое теневое звездное воинство чем-то напоминает шествие богатырей Черномора. Однако Хлебников всю жизнь свято верил в боеспособность своего поэтического войска. Он хотел победить в этой битве и не сомневался в победе.



Мы устали звездам выкать,

мы желаем звездам тыкать.

Будьте грозны, как Остранница, Платов и Бакланов... (1, 5)



Хлебниковская битва со звездами - ду­ховная «Илиада» века. Его поражение пре­дусмотрено самими законами природы, ко­торым Хлебников объявил войну во мно­жестве литературных манифестов. Это вели­чественное поражение. Сервантес заставил Дон Кихота раскаяться перед смертью в своем безумии. Хлебников перед смертью написал о своем звездном языке слова, похо­жие на раскаяние: «Итак, труды его были всуе». Согласиться с Хлебниковым - зна­чит признать, что лекарь умнее Дон Кихота.

k_malevich.jpg

К. Малевич. Обложка сборника "Трое". 1913

telile.jpg

О. Розанова. Обложка книги А.Крученых и В.Хлебникова "Тэлилэ". 1914

«Вдохновение в поэзии нужно не менее, чем в геометрии», - писал Пушкин после встречи с Лобачевским в Казани. «Я - Разин со знаменем Лобачевского», - сказал о себе Хлебников. Другой раз он увидел себя в «пу­гачевском тулупчике». Опять тема воинства и карнавальные переодевания.



И Разина глухое «слышу»

поднимается со дна холмов.

Как знамя красное взойдет на крышу

и поведет войска умов (3, 92).





Как велико желание подыграть Хлебни­кову, поверить в реальность фронтов, вычер­ченных «кривыми Лобачевского», ринуться в битву. Сам-то Хлебников в свои вычисления свято верил. Он призывал человечество «вло­миться» во вселенную:



Прибьем, как воины, свои щиты, пробьем

стены умного черепа вселенной,

ворвемся бурно, как муравьи в гнилой пень,

с песней смерти к рычагам мозга,

и ее, божественную куклу, с сияющими по ночам глазами,

заставим двигать руками

и подымать глаза (3, 93).



Так непочтительно о вселенной раньше не говорил никто. Твердая уверенность в примитивности вселенского механизма по сравнению с человеком явно противоречит общепринятой европейской традиции. Кос­мос лишь кукла с сияющими глазами, упра­вляемая законами пространства и времени, которые человек может понять целиком и полностью. Свою трагическую гибель в этой битве Хлебников предвидел вполне, но это не могло поколебать его математическую этику.



И на путь меж звезд морозных

полечу я не с молитвой,

полечу я мертвый грозный

с окровавленною бритвой... (3, 91)



Космический карнавал чисел разгадан, маски сорваны, мироздание уловлено в сети разума, но и эти путы нужно разорвать сме­хом: «...рассмейтесь, смехачи».

«Доски судьбы» со всеми верными и не­верными предсказаниями - великолепный математический карнавал поэта. Вот «Смерть будущего»: убийца и жертва обме­ниваются Читать далее...

[url]http://www.svistok.ru/users/1doosk/txt/5128666.html[/u

В далеком ХХ-ом веке
Злобное КГБ
Рыщет за мной
И рыщет
А я остюсь в себе

В далеком ХХ-ом веке
Люблю тебя
Как сейчас
А здесь
Ни мамы
Ни папы
И будущий
Смертный час

В далеком ХХ-ом веке
Останутся намиру
Мама моя
Мой папа
И жизнь
Где я не умру

[430x699]
[689x699]

http://www.itogi.ru/archive/2001/41/109974.html
[525x700]

Сократ-чемпион

Газета «Коммерсантъ» № 185 (2315) от 10.10.2001
Фигуры античной истории у Любимова стали немного затертыми персонажами позднесоветской московской квартиры


В Театре на Таганке состоялась российская премьера спектакля Юрия Любимова "Сократ / оракул". История 2000-летней давности, приведшая философа к чаше с ядом, напомнила интеллигентскую попойку застойных времен.

В спектакле много поют и пьют. А как еще, если не через вакханалию, сдобренную мудрыми изречениями, разыграть сюжет из древнегреческой истории? Мифологизированный Сократ в исполнении Феликса Антипова вышел совершенно прозаичным, уставшим от жизни человеком. А как еще должен выглядеть философ, открывший вдруг, что "знает, что ничего не знает", и нареченный при жизни дельфийскими оракулами богоравным и самым мудрым из смертных? Чего еще желать, когда тебя, старика, окружают прекраснейшие жены, а в учениках ходит хорошенький и умненький Платон (Дмитрий Муляр)? Впрочем, психологические мотивировки не совсем уместны в античном контексте, хотя старик Сократ и успел поведать юному Платону, что тело — лишь доспехи, защищающие бессмертную душу. Это крамольное озарение, посетившее погрязшего в пороках философа (так казалось не только эллинам, но и сегодняшним зрителям Таганки), стоило ему приговора на выбор: изгнание из Афин или самоубийство. Сократ выбирает чашу с ядом, потому как знает, что жизнь ничем не отличается от смерти, а истина, как известно из древних источников, в вине. Там же и смерть.
Но, кажется, мистерия Юрия Любимова все же не о жизни-смерти-бессмертии. И не об абстрактности этих понятий. И не на засаленную тему гения и толпы. Поэтический текст (автор — Константин Кедров) с яркими цитатами из Бродского, Лермонтова, Пушкина, Игоря Холина, виртуозно разыгранный и спетый на сцене Таганки, погружает зрителя в пространство постмодернистской игры, для которой рефрен "Сократ-чемпион" куда значительнее философской проповеди. Новый спектакль Юрия Любимова тем и примечателен, что серьезности и глубине предпочитает игривую поверхностность. Сократ из Таганки — с женой, размахивающей мокрой половой тряпкой,— может показаться куда убедительнее и красноречивее мраморного истукана со страниц учебников философии. Однако скорее он напомнит непризнанного поэта (художника, писателя, музыканта) из московской квартиры (обязательно украшенной картиной кого-нибудь типа Краснопевцева — нечто подобное висит и на сцене) тех далеких времен, которые прославили Таганку.

ИГОРЬ Ъ-ГРЕБЕЛЬНИКОВ

[450x380]
[525x700]
[400x297]
[367x489]
[400x314]
[400x316]
[400x306]
[489x357]
[489x323]
[490x437]

ГАЗЕТА "ИНФОРМПРОСТРАНСТВО"
АРХИВ АНТОЛОГИИ ЖИВОГО СЛОВА
2006 № 4 (82)
ГЛАВНАЯ ВЕСЬ АРХИВ АНТОЛОГИИ ЖИВОГО СЛОВА АВТОРЫ № 4 (82) 2006 г. ВЕХИ ВЗГЛЯД МЕГАПОЛИС ЛИЦА СООБЩЕСТВА ВЫСТАВКИ СЛОВО МЕМУАРЫ ПОЭТЫ



Константин Кедров

ХВ. Лешу живого вижу – шел





В середине фамилии Хвостенко буква о, как жерло его гитары. Он писал свою фамилию просто Хвост. После клинической смерти он услышал радостное восклицание санитарки парижского госпиталя: «Эрюсите!» Я вспомнил об этом на Пасху в Сергиевом подворье в Париже весной 1991-го. Мы стояли с Лешей со свечами в руках, а священник восклицал: «Христе эрюсите!» Мы ответили: «Воистину воскресе!» Начальные буквы фамилии Хвоста звучат, как пасхальное приветствие Х.В. Моцарт с гитарой, человек-праздник, он оставался таким всю жизнь. Недавно я вдруг почувствовал, что Леша не уходит, а все время возвращается. Так возник палиндром: «Лешу живого вижу – шел».



Я познакомился с Хвостенко летом 1989 года на фестивале международного поэтического авангарда во Франции, куда мы приехали с Игорем Холиным. Проходил фестиваль в городе легендарного Тартарена, в Тарасконе. Леша только что перенес тяжелейшую операцию в парижском госпитале и еще близок был к сюжету одного из своих стихов:



Сил моих нет

Лет моих нет

Рыб моих нет

Ног моих нет



Но от него уже шла неиссякаемая энергия высшей жизни. Хвостенко нельзя воспринимать только как поэта, только как художника, только как барда. Он был слеплен из того же теста, что Хлебников и Омар Хайям. Поэтичен каждый его жест, каждый шаг.

Затравленный только что закончившейся с началом перестройки охотой на поэтов-авангардистов, я впервые был в Париже. Леша сразу понял мое состояние и буквально вдохнул в меня новую волю к жизни. Сначала он извлек из джинсового комбинезона свой сборник под названием «Подозритель» и надписал «Стих 5-й и 40-й посвящаю тебе, друг Костя». Открываю стих 5-й. Читаю:



Ах вот как

Ах вот оно что

Ах вот оно как

Ах вот что



Сразу становится весело и свободно. Открываю стих 40-й. Там всего одно слово:



Счастье.



До отъезда во Францию Леша жил в Ленинграде и в Москве, меняя множество профессий. К тому времени подоспел указ Хрущева о тунеядстве. Власти стали отлавливать безработных художников и поэтов, высылая их на принудительные работы. В поисках работы Хвостенко забрел в Музей мемориального кладбища. «Вакантных мест нет», - ответила директриса.

- Как? И на кладбище? - изумился поэт-«тунеядец».

Директриса не устояла перед обаянием Леши. Узнав, что ему грозит тюрьма или высылка, предложила место смотрителя памятников города. Это была замечательная работа. Осматривать памятники Ленинграда и заносить в книгу, где какие повреждения наблюдаются. Поначалу он «добросовестно» фиксировал: «Памятник Екатерине обезображен голубиным пометом» или: «У Пушкина поврежден мизинец». Потом понял, что это никому не нужно. Помет никто не счищает, а мизинец остается отколотым. Теперь он заполнял книгу, не выходя из дома, придумывая самые фантастические ситуации. «На конях Клодта выросли васильки», но записи никто не читал, и вопросов не возникало.

В Париже мы вместе слушали пластинку Алексея Хвостенко. Песни про Солженицына, Льва Гумилева - с ним Леша подружился еще в Ленинграде. Третья песня про Соханевича, переплывшего в лодке Черное море в 70-е годы. Соханевич сидел тут же с нами за столом, загорелый, веселый, только что приехавший из Америки. Его героическое бегство в Турцию стало легендой. А пластинка пела:



10 дней и ночей

Плыл он вовсе ничей

А кругом никаких стукачей

…Не тревожьте турки лодку

Не касайтеся к веслам

Лучше вместе выпьем водки

Лишь свобода – мой ислам.



От песен Хвостенко исходит какое-то свечение счастья и свободы, но мне всегда немного перехватывает дыхание в припеве песни, написанной по случаю высылки Солженицына из России:



Ах Александр Исаевич

Александр Исаевич

Что же вы

Где же вы

Кто же вы

Как же вы



О своем отъезде во Францию Леша говорит редко. Только однажды вырвалась фраза:

- Если бы не вступился за меня Пен-клуб... - он не договорил, но и так было ясно.

Хвостенко пытались пожизненно закатать в психушку. Доказать сумасшествие поэта проще простого. С точки зрения обывателя, любое проявление поэзии - безумие. Сумасшедшим объявляли Бодлера, Рембо, Хлебникова, Мандельштама... Хвостенко из их компании. Ведь мы все такие умные. А поэты такие глупые. Их надо учить, воспитывать, переделывать. Мы ведь знаем, какой должна быть поэзия. «Искусство принадлежит народу»… Господи! Да никому оно не принадлежит!

Когда родственники Хвостенко принесли ему в парижский госпиталь какую-то еду, сделавший ему операцию хирург был возмущен:

- Разве есть что-нибудь такое, что бы мы не купили нашему пациенту по его первому желанию?

Потом язвительно добавил:

- Ну разве что этой вашей русской каши у нас нет.

Вероятно, профессор решил, что русские Читать далее...

http://www.izvestia.ru/comment/article3147015/
[450x300]

evious Entry | Next Entry
теорема выворачивания

* Oct. 6th, 2010 at 5:16 PM

кедров и холин
http://www.ekhoplanet.ru/society_1956_8566

Теорема выворачивания 5 октября 2010 14:57
Версия для печати

Константин Кедров Писатель
Считается, что после Коперника и Джордано Бруно нам не приходится сомневаться в своём местоположении в Солнечной системе. А именно: мы на одной из планет, кружащихся вокруг Солнца. Солнце примерно в середине, мы на периферии. Если же распространить взор до пределов нашей галактики, мы где-то на отроге системы галактик под названием Млечный Путь.
А ведь когда-то думали, что Земля в центре мира. И, согласитесь, человеку на такой земле, пусть даже плоской, стоящей на слонах или плывущей на трёх китах в океане, было куда комфортнее. Небо, кстати, было твёрдой хрустальной полусферой с надёжно впаянными звёздами и планетами.
Устройство это со временем усложнялось, но принцип - Земля с человеком в центре - оставался неизменным в течение многих столетий.
Пришёл Коперник и забросил нас из центра на окраину мира. Потом Джордано Бруно разбил хрустальный купол небес, и мы зависли вместе со всей Землёй в бесконечности. Земля затерялась среди бесконечного множества миров, как песчинка среди песчинок в пустыне. А уж о человеке и говорить не приходится.


Песчинка как в морских волнах,
Как мала искра в вечном льде,
Как в сильном вихре тонкий прах,
В свирепом как перо огне,
Так я, в сей бездне углублён,
Теряюсь, мысльми утомлён! - писал большой поклонник Коперника Михаил Ломоносов. Ну, мы-то с вами не теряемся. Что нам эта бесконечность... Мы её просто не видим. Вернее, мы на неё не смотрим. Разве что философы и космологи устремляют туда свой мысленный взор. Посмотрят, посмотрят и отвернутся. Обедать пора. А когда обедаешь, уже не до бесконечности.
Мне посчастливилось ещё в юности ощутить бесконечность как своё тело. В тихом волжском городе Угличе на улице Свободы, дом 21, я вышел на крыльцо одноэтажного дома - он и по сей день целёхонек, - взглянул на звёзды и вдруг почувствовал, что звезда - по всей видимости, Сириус, самая яркая на небе, - такая же часть моего тела, как, скажем, ноготь мизинца или кончик носа.
В 14 лет мои познания о космосе были минимальны, как у всех детей. Я, правда, знал, что космос бесконечен, и меня несколько удивляло, что эту бесконечность можно охватить взором, глядя на звёздное небо. Тогда, в 1956 году в Советском Союзе, почему-то были запрещены книги астронома Фламмариона, в которых говорилось, что, если бы звёздное небо было видно где-то в одной точке земли, туда бы толпами стекались паломники. Но звёздное небо общедоступно, поэтому мы на него не смотрим, как многие парижане не ходят в Лувр, а москвичи - в Третьяковскую галерею.
Я не просто увидел Сириус - почувствовал во рту его горьковато-сладкий вкус, а кроме того, произошло нечто необычное. Луч, идущий от звёзды, какимто непостижимым образом одновременно вернулся изнутри меня всё к тому же Сириусу. Позднее я написал:

Я взглянул окрест и удивился.
Где-то в бесконечной глубине
Бесконечный взор мой преломился
И вернулся изнутри ко мне.

Это очень похоже на нервный сигнал, мгновенно проходящий по телу. Только телом стало всё звёздное небо именно благодаря этому мгновенно пронзающему сигналу.
Банальное утверждение космологов и философов, что человек есть неотъемлемая часть всей Вселенной, вероятно, было мне уже известно. Но одно дело знать, а другое - чувствовать. Кроме того, что значит часть? Ноготь тоже часть, но отрезал его - и до свидания. А вот можно ли человека отрезать от Вселенной? Нет, нельзя. Без человека не будет нашей Вселенной. Так гласит знаменитый антропный принцип мироздания, открытый физиками и космологами в середине 70-х годов прошлого века.
Первым начал подбираться к нему физик Поль Дирак ещё в тридцатых. Он первый задался вопросом: почему все постоянные физические константы именно таковы? И что будет, если их изменить? Выяснилось, что если изменить, не будет прежде всего нас с вами. Не будет людей и жизни как таковой.
- Что будет с мирозданием, если изменится масса электрона?
- Некому будет задавать этот глупый вопрос.
Получается, что только в такой Вселенной возможен и даже неизбежен человек, её познающий. Это так называемый слабый антропный принцип. А космолог Рис Дэвис пошёл ещё дальше. Он заявил: "Вселенная такова, какова она есть, потому что, познавая, мы придаём ей именно такие свойства". Это уже сильный антропный принцип, который я целиком и полностью разделяю. Правы оказались субъективные идеалисты Фихте и Шеллинг - однокашники и сокурсники Гегеля по Йенскому университету. Не будет человека-субъекта, исчезнет и всё мироздание.
Но это всё философия, космология, физика. Всё это мне лишь предстояло узнать. А тогда в Угличе, на крылечке я всё это почувствовал своим телом. Весь космос - моё бессмертное тело. Тогда я ещё не знал, что Человек-Вселенная в древней Индии именовался Пуруша. Не знал, что пять тысяч лет назад был создан Читать далее...

http://www.metapoet.narod.ru/nobel.htm
Нобелевские номинанты в области русской литературы
www.metapoet.narod.ru
Первым номинантом был Лев Толстой в 1900г., но три года спустя в открытом письме он отказался заранее от высокой награды. Напомним, что позднее Борис Пастернак вынужден был отказаться от уже присужденной премии, чтобы не стать изгнанником, эмигрантом. Среди номинантов Н...
[265x380]

http://viperson.ru/wind.php?ID=575808&soch=1
Константин Кедров поэма "Фиалкиада" А.Вознесенскому поэту и другу
32 сек. назад · Прокомментировать · Мне нравитсяБольше не нравится · Отметить
[700x525]

http://www.izvestia.ru/comment/article3146096/ Холера вдохновения

http://www.izvestia.ru/culture/article3145823/

http://rutube.ru/tracks/3553463.html?v=cca894c002d58477516b58a7980894a4
[483x699]
[700x501]

http://rutube.ru/tracks/3429171.html?v=8e3ca5ce6f7ad14e855092b8a3f064d0
[600x400]