Плохо слышно , но можно разобрать: интернет, болтовня, ум и ответственность в книге Кедрова

КОНЕЦ ОПЕРАЦИИ “ЛЕСНИК”
(Известия, 1995 г.)


– Константин Александрович, вы придете в ФСК или для вас это неприемлемо?
Не скрою, голос в телефонной трубке привел меня в былое смятение. 30 лет КГБ неотступно следовал за мной. Исключали из института, не пускали в аспирантуру, два года после защиты диссертации не подпускали к кафедре, а в августе 1986 года под убаюкивающие разговоры про перестройку просто отстранили от преподавательской деятельности в Литературном институте Союза писателей СССР после 15 лет работы.
– Вам запрещено заниматься преподавательской деятельностью, – сказал удрученный ректор.
– Кем?
– Комитетом государственной безопасности... Видели бы вы их рожи!!!
Рожи их я не видел, но ректор Егоров и парторг Мальков официально сообщили, что в ректорат и в партком (я никогда не был членом партии) пришли два работника КГБ и сообщили, что под влиянием моих лекций о Достоевском студент из Липецка уверовал в Бога,
– Это только полбеды, — заметил парторг. – Главное, что он вышел из партии, а это уже серьезно.
Про студента я все знал и без них. Он сам подошел ко мне, бледный и понурый: “ Константин Александрович, я виноват перед вами. Меня вызвали в КГБ и заставили подписать бумагу, что я уверовал в Бога и ушел из КПСС под влиянием ваших лекций”. Студенты из других городов “бумагу” подписать отказались, но сообщили мне, что всюду фигурировала одна и та же формулировка: “Рассказывал на лекциях про Космос и загробную жизнь”. А в это время Горбачев миловался в Кремле с деятелями церкви, говорил о гласности и демократии. Мои студенты прореагировали вполне однозначно: написали письмо Горбачеву с требованием вернуть на кафедру их преподавателя. Через три месяца устами ректора на комсомольском собрании было сказано: “Хоть вы и писали, ответа не будет. Лекции Константина Александровича вызывают тревогу у инстанций, которые обязаны следить за идеологическим и политическим климатом страны”. Вскоре ректор В.К.Егоров пошел на повышение в ЦК – надзирать за писателями (впоследствии он стал министром культуры), а я сидел дома в ожидании ареста. Тогда многим моим друзьям казалось, что я преувеличиваю опасность. Разве в КГБ занимаются докторскими диссертациями о космосе в литературе? Да они там и не поймут ни единого слова. Мои друзья просто не понимали, что живут в стране, где офицеры тайной полиции в основном занимались литературой и философией. Сам глава тогдашнего КГБ Чебриков произнес на последнем коммунистическом съезде, что главная опасность социализму исходит-де от трудов Флоренского и Бердяева. А друг мой, Михаил Мейпах, специалист по французской литературе, все еще томился в ленинградской тюрьме за хранение и распространение столь опасных для коммунизма трудов. И всего-то пять лет отделяло от рокового августа 91-го.
Мне говорят сегодня: нельзя быть таким злопамятным, пора все простить. Я бы с радостью простил, но разве кто-нибудь из недавних палачей Бога попросил сегодня прощение хотя бы у людей? Нет, денно и нощно они нас учат патриотизму и вере. В те годы я написал в своей записной книжке перифраз на стихи Есенина “Шаганэ ты моя, Шаганэ: “КГБ, КГБ, КГБ”.
Может быть, не в такой последовательности, но все эти воспоминания обрушились на меня в тот момент, когда раздался звонок из ФСБ. Я уже писал в “Известиях” о первом посещении читального зала архива бывшего КГБ, когда вдовы поэтов Сергея Маркова и Леонида Мартынова знакомились с пресловутым “сибирским делом”. Естественно, я не удержался от вопроса, почему открываются преступления лишь столь далекой давности. Хотелось бы ознакомиться со свеженьким досье времен перестройки. Делом на самого себя. Работник архива полковник Владимир Гончаров прямо сказал: “ Скорее всего, ваше дело уничтожено. После отмены статьи об антисоветской пропаганде и агитации все оперативные дела были ликвидированы как неподтвердившиеся”. Дальнейшие рассуждения меня интересовали мало. Мол, КГБ не имел права хранить компромат на граждан, а потому и сожгли. Ведомственная логика, к которой вольно или невольно прибегал мой собеседник, всегда алогична. Собирать компромат можно, а вот хранить нельзя. В этих знакомых силлогизмах меня интересовало одно: кто отдал приказ об уничтожении оперативных дел? Разумеется, на этот простой вопрос я ответа не получил. Горбачев? Нет, Политбюро? Нет. Андропов? Нет. Чебриков? Нет. Крючков? Нет. Впрочем, существовал какой-то давний приказ с незапамятных времен, согласно которому все оперативные дела, не получившие подтверждения, уничтожались.
Отмена пресловутой 70-й вовсе не означала, что дела не подтвердились. Она означала, что близится конец советской деспотии, а стало быть, многие неаппетитные действия КГБ смогут получить общественную огласку. Там уничтожали дела, потому что прекрасно понимали, что в нормальном цивилизованном обществе изготовление дел такого рода именуется преступлением. “Все решало Политбюро”, – сказал мне тогда подполковник В.Н.Якушев. Как все легко и просто. Я не знаю, читал ли Вячеслав Николаевич, ответственный за архивные Читать далее...

Седьмое небо

Аработ - древнееврейское седьмое небо
Арбат - это Млечный путь
Нега, негеа, сладкая нега переулков арбатских пут
Кремль - Медведица, сияющая Алголом
Люблю все, что голо
Глаголем Голем
Аработ - Арбат
Робот - Голем и Голем - робот
Москва не жгла глаголом
Москва легла Алгоом
Шепот - ропот и ропот - шепот
И ты шептала шепотом
(шепот, робкое дыханье):
"Ах, штопором, ах, штопором..."
И топором, как штопором зашторила за100порила
"Ах Арбат, мой Арбат..." - нег акробат
На Арбате видел негра
Арбат - седьмая нега.

5 апреля 2001 г.
Константин Кедров


Мамин Арбат

Моей маме, актрисе Надежде Владимировне Челищевой-Юматовой-Кедровой
(жила на ул. Вахтангова до 30 апреля 1991 г.)
Твой Пушкин
Мой Пушкин
Моя Натали бронзовая снаружи бронзовая внутри

Бел Андрей Белый
Вахтангов черен
Был Андрей Белый
Вахтангов выбыл
Лишь принцесса
Турандот все играет
и поет

Адрес мамы: Вахтангова, три квартира сорок один ныне Николопесковский,
три теперь я совсем один

ЯМА
ЯМА
ЯМА
Я
МА-
МА
МА-
МА
МА-
МА-
Я

30 апреля 1991 г. Воскресенье.
[430x700]

Мы все его знаем. Это Дживс, тот самый, который подает кофе со сливками Вустеру и помогает ему выходить сухим из воды в любых ситуациях. Стивен Фрай – актер, сценарист, шоумен, писатель. Его считают продолжателем традиций Оскара Уайльда. Именно Стивен Фрай играет его в нашумевшем фильме.
Я бы назвал его самым традиционным хранителем и продолжателем в веках английского остроумия. Лорд и слуга – слуга и лорд, обе роли ему присущи.
«Я всего лишь хочу, чтобы люди поняли и приняли простую истину: мужчинам секс нравится, а женщинам нет. сей факт надлежит признать и без страха уставиться ему в лицо». Гиппопотам – это просто мужчина глазами женщины в тех случаях, когда он не маскируется, не дожидается и не ухаживает. «Если вы человек порядочный, ну хоть наполовину, вас, вероятно, откуда-то да выгоняли…» И только? У Торо круче: «Нельзя быть порядочным человеком, не отсидев в тюрьме». Но в том-то и дело, что Стивен Фрай никогда не пересечет черту, как Уайльд или Берроуз. В нем всегда сидит осторожный Дживс, который вовремя удержит за шиворот опрометчивого Вустера. Вот за это мы его и любим.
Стивен не пафосен, не героичен. Все на полтона ниже. Проще говоря, он до мозга костей буржуазен в самом лучшем и самом худшем смысле этого слова.
Вот и в этом язвительном романе на потребу публике есть детективный сюжет. Он здесь вообще, что называется, пришей кобыле хвост, но иначе читать не будут. Он никогда не скажет «на расстоянии вытянуто руки», заменив пресно выражение пряным «на расстоянии струи мочи». Вот это и настораживает. Золотая, слишком золотая середина между опочивальней лорда и лакейской. На расстоянии струи.
Читая Фрая, я лишний раз убедился, что в искусстве хорошо только то, что чересчур. Вернее, только чересчур может стать хорошим. Серединный путь ведет в ад попсы. В ней, строго говоря, Стивен и пребывает. Все, кто желает погрузиться в полубогемную среду Британии, читайте «Гиппопотама». А кто не желает, тоже читайте, чтобы все это осуждать или отвергать. Надо же с чем-то бороться в себе или в других, чтобы окончательно не уснуть в смерть.
Герой Фрая не просто живой, он живчик. Он один из мириадов сперматозоидов, выпущенных на свободу вовсе не для того, чтобы кого-то оплодотворить. Хотя, случись такое, пожалуй, еще и лениво вломиться в яйцеклетку, как гиппопотам в пруд. Медитативно это выглядит так: «Он представил себе круг, внутри этого круга другой, и еще, и еще, и отправил внутреннее зрение стремительно пронизывать бесконечное кольцо колец». Уже и мистикой запахло. Да нет, ничего особенного. Через секунду Фрай забудет про этот пассаж и снова начнут мелькать выпивка, закуска, преступление, расследование.
Писатели не зря завидуют актерам в их протеизме. Актеру все равно, что и кого изображать, будь то купец, Гамлет, гиппопотам, Дживс или Вустер. «Спиртное есть первичный определяющий фактор истории человечества: смещение премьер-министра Британии, борьба за гражданскую свободу в России и крушение целых финансовых структур – если проследить все это вспять до самых истоков, то непременно упрешься в бутылку». Одним словом, здоровье позволяет, поэтому Стивен Фрай пьет и пишет. Пишет и пьет. Вместе со своими героями, которые, слава богу, ничего не пишут, а только пьют.
Ему повезло. В 27 лет он проснулся знаменитым адаптатором мюзикла «Я и моя девушка». Не автором – адаптатором. Это было в 1984 году. Прошло 20 лет. Теперь ему все 47. Он знаменитый, цветущий и процветающий, адаптатор литературы и жизни, жизни и литературы.
Что в Стивене Фрае подлинное, так это здоровое мужское начало. «По временам мне грезится мир, в котором женщины испытывают удовольствие от секса. Мир гетеросексуальных баров с гетеросексуальными задними комнатами».
Ему удалось достичь золотой серединки во всем, кроме этого. Никакого компромисса между женским и мужским миром не существует даже в литературе.

------------------------------------------------------------------------------------------------------------
[580x324]

Юрий Любимов: Вы американцы не правильно пьете. Глотнете и зажевываете. Вот спросите у главного поэта , как надо пить
[700x488]

Джон Байерли Чрезвычайный и полномоченный посол США в Российской Федераци: А как правильно?
[700x525]

Константин Кедров: За дух Таганки в поэзии и в дипломатии!
[500x600]

LiveJournal.com

Когда-нибудь мы возникнем
и нас не будет
Когда-нибудь нас не будет
и мы возникнем
Годовые кольца
Геологические слои
Все о чем-то говорит
о чем-то умалчивает

Я вхожу в свой дом
раздвигая стены
Я выхожу из дома
сужая небо
Привычка к собственному телу
непостоянна
Постоянно только непостоянство

Вот сменю еще две-три вселенных
и успокоюсь
Успокоюсь
и сменю все вселенные


© Copyright: Кедров-Челищев, 2012
Свидетельство о публикации №11207308864
[403x397]

я

громоотвод

заземленный

в

небо

изводящий

молнии

из

недр

в

недра

есть

стихи

которые

никто

не

напишет

повторяй

их

вместе

со

мной

пока

не

забудешь

разговор

наш

продолжат

молнии улетая

улетая

ЗЕМЛЯ ЛЕТЕЛА
ПО ЗАКОНАМ ТЕЛА
А БАБОЧКА ЛЕТЕЛА
КАК ХОТЕЛА
[394x376]

Автор: Константин Кедров

Сайт: Известия


Не отставая от моды, в начале века он был марксистом. Отрезвление пришло после революции. Бердяев понял, что несчастья человека кроются не в экономике и политике, а в его несовершенной природе. Раньше он верил в социальную справедливость, теперь поверил в совершенного человека.

Иногда он ошарашивал общество сенсационными высказываниями о свободной любви: "Любовь всегда нелегальна. Легальная любовь есть любовь умершая. Легальность существует лишь для обыденности, любовь же выходит из обыденности". После таких слов одни буквально носили его на руках и осыпали цветами. Другие настораживались.

"Традиционная история русской интеллигенции кончена... она побывала у власти, и на земле водворился ад", - предсказал философ. Что такое настоящий ад, он узнает позднее, когда интеллигенцию обзовут "прослойкой" и преимущественно уничтожат. Чувствовалось в Бердяеве и влияние ницшеанства. Однажды он заметил, что в России есть нечто бабье: преклонение перед силой, любовь к военной форме. "Женщина необыкновенно склонна к рабству и вместе с тем склонна порабощать"

Если мирская власть и мирская мудрость обманули, значит, спасение не в материализме, не в социализме, а в глубокой метафизике. Не только Бердяев, вся интеллигенция заново открывает Евангелие. Открытие следует за открытием. Вслед за Вл. Соловьевым Бердяев приходит к мысли, что Христос открыл для человечества истинный путь. Человек не завершен, его миссия на Земле и в космосе далеко не закончена. Бердяев создает свой творческий миф о восьмом дне творения.

На седьмой день после сотворения мира и человека Бог почил от дел своих. Но творение мира в этот момент не закончено. Бог передал свое творение сотворенному человеку. Творчество - вот в чем человек может отчасти уподобиться Богу. Человек создан, чтобы творить и создать заново себя и весь мир по закону свободы. Бердяев поставил знак равенства между творчеством и свободой. Его пылкие лекции, больше похожие на проповеди, пользовались огромным успехом. Как тут не поверить в свою мессианскую роль. И Бердяев начинает вещать. "Творчество - переход небытия в бытие через акт свободы".

Он окинул взором новое искусство: кубизм, живопись Пикассо - и они ему не понравились. Ни малейшего сомнения в своей способности воспринять новое у философа не возникло. Его приговор, к сожалению, полностью или почти полностью совпал с будущей коммунистической идеологией: загнивающее, декадентское, буржуазное, упадническое искусство. Прошло сто лет. Загнивающее и декадентское цветет и благоухает, за картины Пикассо платят потолочные цены. Время показало, что Бердяев перепутал процесс разрушения с процессом созидания нового.

Бердяев призывал человека постоянно творить в себе образ Бога, постоянно его искать. Богостроительство и богоискательство Ленин объявил самой враждебной идеологией. Трудно сказать, на чем именно была основана ленинская богобоязнь. Возможно, это было проявлением надвигающейся болезни, со временем пожравшей половину мозга диктатора. Отчаянная попытка Валерия Брюсова, вступившего в партию большевиков, спасти свободную мысль закончилась крахом. Брюсов открыл ВЛХИ - Высший литературно-художественный институт. Там нашлась кафедра и для Бердяева. Но зоркий вождь мирового пролетариата быстро углядел брешь и потребовал депортировать Бердяева на знаменитом "философском" пароходе. Конечно, судьба Бердяева не столь печальна, как судьба Флоренского и других мыслителей, оставшихся в советской России. Его приют в пригороде Парижа и сегодня пристанище для русских философов, приезжающих теперь не в изгнание, а просто на стажировку.

В 1970-80-х годах советская интеллигенция размножала труды Бердяева под копирку в пять экземпляров на пишущей машинке. Все книги и статьи его были в СССР полностью запрещены. Во времена Андропова известный ленинградский филолог Михаил Мейлах был посажен в тюрьму за распространение трудов Бердяева и вышел оттуда лишь на третий год перестройки. Глава уже перестроечного КГБ Чебриков назвал труды Бердяева подрывными, огласив на съезде КПСС в 1986 году тезис о том, что капитализм, потерпев поражение на всех фронтах, пытается наверстать упущенное, забрасывая в СССР книги Сергея Булгакова и Николая Бердяева. Всего-то двадцать лет прошло - и Бердяева уже изучают в вузах как философскую классику. Он стал непререкаемым авторитетом, что очень опасно для любого философа.

Ученик Павла Флоренского Алексей Лосев на склоне своей более чем девяностолетней жизни рассказывал о своих беседах с Николаем Бердяевым. Передам его речь, как она запомнилась: "Вот Бердяев все говорил о свободе. А я, хоть и был молодым, ему возражал. Свобода, конечно, свобода, но и судьба".

От судьбы действительно не уйдешь. Николаю Бердяеву, несмотря на семьдесят лет запрета, был уготован новый всплеск популярности. Правда, в 90-х интерес к философии пошел на спад, и пока можно говорить лишь об устойчивом академическом авторитете. Еще немного - и Бердяев превратится в сборник цитат, Читать далее...

Для большинства из нас “мораль” – это из устойчивого словосочетания “читать мораль”. Т.е. доставать до кишок каким-то занудством, не имеющим никакого отношения к жизни. Еще мы помним, как Герцогиня доставала Алису в Стране чудес глупыми историями, где в конце, как пришей кобыле хвост, всегда болталась или трепыхалась мораль. Популярный прозаик Игорь Яркевич заметил, что в басню “Волк и Ягненок” Крылов умудрился впаять аж две морали. Одну в начале и одну в конце. Самые начитанные из нас, конечно же, вспомнят Канта. Мол, звезды над моей головой, а моральный закон во мне. Все это очень умно и красиво, но совершенно непригодно для жизни. Между тем мораль – это еще и наука о человеческих ценностях, не измеряемых валютными курсами. Что же удалось этой науке в XX веке открыть? Во-первых, ни последователям Ницше, ни последователям Маркса, ни апостолам Фрейда так и не удалось сгоношить какую-то другую мораль, принципиально отличную от кодекса Моисея, Магомета, Будды, Христа и Конфуция. Пометались, пометались народы и поняли, что этих ребят ни на коне, ни на слоне, ни на танке не объедешь. И даже на сверхзвуковом самолете не облетишь. Что моральные законы не выполняются, это и ребенок знает. Не убей – убивают, не укради – крадут. Не прелюбодействуй — прелюбодействуем. Чти отца и матерь — не чтим. Не сотвори себе кумира — творим, ежедневно и ежечасно. Но вот что забавно, нарушать нарушаем, но понимаем, что нарушаем. То есть не ставим под сомнение правильность самого закона. Я, конечно, не беру в расчет маргиналов, они всегда есть и будут.

Итак, что же такое моральный закон? Предписание общества? Но тогда наплевать и выбросить. Что нам это общество? У него свои интересы, а у нас свои. Если же это предписание Бога или законы Космоса и Природы, тогда другое дело. Космос пока оставим за кадром, а вот в Природе мораль все-таки существует. Она заинтересована в существовании жизни. И мы заинтересованы, поскольку очень хочется жить. Альберт Швейцер, лауреат Нобелевской и Ленинской премий, сформулировал это в своей этике как “принцип благоговения перед жизнью”. Впрочем, Лев Толстой и позднее Ганди сформулировали это как принцип ненасилия. Все это очень не понравилось поклонникам дурно истолкованного Дарвина, считавшим, что в основе лежит борьба за существование. Весь XX век Сталин и Гитлер обкатывали сию доктрину, превратив ее в битву классов и рас. По сути дела, они воевали с яснополянским старцем, открывшим, что ненасилие есть единственная возможность для человечества выжить и не погибнуть в огне мировой бойни. Мировая бойня все-таки началась. А на смену пришел терроризм, и, наконец, кульминация – 11 сентября. Казалось бы, у принципа ненасилия нет теперь никакой перспективы. Ничего подобного. Чем больше принцип ненасилия будет утверждаться в мире людей, тем меньше простора для размножения терроризма. И во времена Христа, и во времена Льва Толстого террористов было ничуть не меньше, чем сейчас. Иисус и Лев Толстой вовсе не были розовыми романтиками. Они просто сообщили человечеству, при каких условиях оно сможет выжить, а при каких погибнет. Пока тенденция к гибели – насилие явно преобладает. Но оно уже уперлось в стенку. Или гибель, или добро пожаловать в ненасилие.

Никакой альтернативы и другой перспективы у человечества нет. Поэтому мораль сегодня — это всего лишь перспектива и законы жизни. Закон, который в XX веке нарушался ежедневно и ежечасно аж до Хиросимы и Нагасаки. А дальше — стоп. Нехотя, с полувековым опозданием, но государства – ядерные монстры – вынуждены потихоньку разоружаться. Вызов терроризма, конечно, очень серьезен. Талибы и шахиды язык ненасилия не приемлют. Но именно поэтому человечество должно планомерно уничтожать питательную среду шахидства и талибанства. Эта среда — насилие. Бен Ладен – дитя афганской агрессии СССР. Мы его породили. Все эти дудаевы, басаевы и радуевы — выкормыши КГБ и комсомола, главных департаментов насилия в СССР.

В России ненасилие еще и не ночевало, хотя именно здесь зародилось это учение в трудах Льва Толстого. Именно отсюда разошлось оно по всему миру. Над Толстым в России смеялись не меньше, чем над Христом в Иудее. Однако смеяться можно и над таблицей умножения. Дважды два все равно останется четыре. А слова Евангелия, что “зло никогда не уничтожается злом, но только добром искореняется зло”, остаются непреложным законом, сколько бы мы его ни нарушали. Одним словом, мораль – это не нравоучение, не назидание, а непреложный закон выживания личности и человечества. Таковы выводы сегодняшней науки, а она в России по-прежнему очень сильная, и вряд ли в ближайшее время мы поглупеем. Мысль продолжает свое победоносное шествие, несмотря ни на что. И ничто, кроме всеобщей гибели, ее не сможет остановить. Скажу еще проще. Насилие — закон гибели. Ненасилие – закон жизни вечной. Выбор всегда за нами.





© Copyright: Кедров-Челищев, 2012
[250x300]Читать далее...

https://www.facebook.com/groups/395448317185225/
[259x341]

Однажды осенью я вышел в цирк
был впереди своих последних лет
и улетела вдруг гремящим светом
лучеобразная лавина зла
полупрозрачный ангел стал прозрачным
сквозь ангела окно
я увидал тот свет
он был как я
отнюдь не бесконечен
а здание возводилось
из громоздкого вакуума
из заатмосферных сфер
во дни где нас не было
к дням где нас не будет
но я и сам не знаю
где нас не было больше
или где я больше был
Я люблю твою царскую пустоту
состоящую в основном из птиц
корабли
которым имена Грусть и Паноптикум
память – это аптечный склад
где будущее – аптека.

1987
[600x600]

LiveJournal.com

k_kedrov

Новая запись Друзья Сообщения(698)
Аккаунт Обновите свой аккаунт Статистика Фотохостинг
Жетоны

Главная
Профиль
Журнал
Друзья
Сообщества

МИР ЕСТЬ МОЕ РАЗВЛЕЧЕНИЕ

Егор Радов. "Якутия", М.: "Зебра Е".

Настоящая литература всегда загадочна. Есть какая-то тайна в прозе Егора Радова. Он всегда кого-нибудь пародирует, но чаще всего самого себя. Sielet Трусы женские Sielei "Brasiliana". Nero (черные), размер 2. 4457 купить.

Вообще- то перед нами пародия на вычурный стиль Ницше и ницшеанцев, но очень близкая и родная: "О, мое солнце, река и небо! Когда я люблю тебя, то горы перестают сиять и просторы перестают цвести. Когда я с тобой, то реки выходят сами из себя и планеты перестают вращаться вокруг оси". Вы можете приобрести Бретели силиконовые "Julimex". RK126 онлайн.

Якутия для Радова - наиболее полный образ России.Множество придуманных слов типа "заелдыз" придают роману о холодной Якутии особую теплоту."Пришло якутское время, и древняя тайна открывает свое лицо".

Черты реальной Якутии и Якутска в романе, конечно же, есть.Но это все обман, речь идет о чем- то своем, личном и сокровенном."Хочу быть юкагиром", - восклицает Радов.

Юкагир, мчащийся по ледяной бесконечности в собачьей упряжке, - это он, писатель, а может, даже поэт.Ведь и Пушкин в своем "Памятнике" вспомнил почему-то тунгуса "и ныне дикого".Тунгус у Пушкина есть некая крайняя точка отсчета до начала цивилизации.

Такой точкой для Радова стала его литературная Якутия: "Он встал напротив, раскрыл глаза и увидел прозрачную луну, которая лежала на блюде, как отрубленная голова или срезанная дыня".Тут все намного сложнее, чем, скажем, у того же Пелевина.

Там точка отсчета - Чапай, которого все смотрели или даже читали.Здесь вроде тоже все знакомо до боли, но как-то уж очень неожиданно: "Софрон резко допил жиздру и налил себе чучу".Ну кто же не знает Жиздру? Сообщение ТАСС: "Наши войска в районе Жиздры.

А вот что такое чуча? И почему жиздру (в данном случае с маленькой буквы) пьют, как самогон, да еще запивают какой-то чучей.Однако через несколько строк Софрон выпьет чучу и запьет ее жиздрой.Иногда вспоминается еще и проза Платонова с его революционерами, охваченными пламенной мечтой: "Однажды он шел через мост и желал свободы своему народу, который был присоединен перешейком к полюсу".

Радов, пожалуй, единственный в России прозаик-философ.Он философствует не мыслями, а самой речью: "Тот, кто существует второй раз внутри описываемого момента нынешнего мира, имеет имя, состоящее из звуков, и его имя звучит "Жукаускас", и оно похоже на все".Главный герой романа Софрон Жукаускас в финале повествования узнает о себе страшную ницшеанскую тайну: он и есть Верховная Личность Бога.

Узнав эту тайну, "он тут же превратился в жужелицу".Чем-то он похож на Унгерна и Чалая Пелевина, но "Якутия" была написана и даже издана однажды задолго до "Чапаева и Пустоты".То издание как-то затерялось в вихре перестройки, будем надеяться, что это не затеряется.

Тут дело не в сюжете, конечно, достаточно банальном и давно отработанном, а в языке: "Вездеход и вездеход, рыча и рыча, подъехал и подъехал к белому и белому, чуму и чуму".Хорошо сказано! "Это двоичный стиль!" - крикнул человек, стоящий возле белого чума".Одним словом, автор прав: "Мир есть мое развлеченье".Радов играет во все.

В данном случае он поиграл в Якутию, ледяную страну поэзии.География и политика тут почти ни при чем.Радов играет во что-то страшное, ледяное и бесконечное, как Якутия и Россия.

Все разговоры в романе проваливаются в эти бездны.Однажды герой достигает 23- го дна.Не буду описывать остальные 22 слоя.

Литература это еще и способ освобождения от языка. Лингвистическая философия давно открыла, что язык диктует нам все. Мы становимся рабами собственной речи на сознательном и подсознательном уровнях. Проза Радова - путь к лингвистической свободе, еще никем не провозглашенной и не обозначенной в конституциях и декларациях самых свободных обществ и государств.
Константин КЕДРОВ, "Новые Известия".
T

“Кто же так жестоко смеется над человеком?” – это вопрос героя Достоевского до сих пор остается безответным. “Я не бога? я мира Божьего не принимаю”, – неистовствует другой. “Возвращаю билет!” – вопят Карамазовы. По сути дела Достоевский первым поведал миру о богоборческой порче русского человека. Ни атеизм, ни агностицизм в России не привились и никогда не привьются. Здесь извечны два полюса: богоискатели Алеша, Зосима, Мышкин (в черновом варианте князь Христос) и богоборцы – Раскольников, Карамазовы. Между ними мечутся отпетые маргиналы жириновско-анпиловского окраса: Рогожин, Смердяков и прочие бесы и бесенята. Более чем за столетие после романов Достоевского на исторической сцене не появилось ни одного нового исторического типажа и героя. Все эти Ленины, Троцкие, Сталины, Хрущевы, Брежневы вышли не из шинели Гоголя, а из сюртука Достоевского. Весь вопрос в том, предсказал ли писатель их появление или, как считают другие, они вывелись из его романов. Лично я считаю, что правильнее второе утверждение.

До Достоевского каждый убийца знал, что убивать плохо. После Раскольникова у всех подонков появилась надежда, что они правы. “Правильно сделал Раскольников, что убил старуху-процентщицу. Жаль только, что потом раскаялся”, - этот отрывок из школьного сочинения зачитывался в конце спектакля со сцены театра на Таганке.

Не умиляет меня и финал “Идиота”, где князь Мышкин обнимает Рогожина, зарезавшего Настасью Филипповну. Да и Настасья Филипповна – довольно мерзкое создание, хотя и было у нее тяжелое детство растленной малолетки. Европа восхищается князем Мышкиным – вот какой он, русский Христос! К сожалению, с Зосимой, Алешей и Мышкиным пророчества не получилось. Эти герои хороши только для жития. В жизни от них не остается потомства. Не укоренились в России кроткие положительные герои. “Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю”. Возможно, но только не нашу русскую почву, которую так воспевал почвенник Достоевский, придумавший для себя это слово. На русской почве произрастают не Мышкины, а Раскольниковы или, в лучшем случае, Свидригайловы да Рогожины. А массово плодятся лишь Смердяковы. Наша почва для них – наилучшая питательная среда.

Однажды, перечитывая “Братьев Карамазовых”, я почувствовал легкое омерзение. На каждой странице “жид”, “жидишка”, “полячишка”, “немчура”, “французишка”, а англичанин почему-то “англичанка”. Талант Достоевского громаден, аналитический ум мощнее, чем у Льва Толстого или Тургенева. Они не видели будущего, а Достоевский видел. Он первый предсказал, что идеи коммунизма, именно коммунизма, обойдутся человечеству “в сто миллионов жизней”. Не России, а именно человечеству. Цифра названа точно.

Психологические изломы героев Достоевского Толстому казались болезненными и вычурными Перед уходом из Ясной Поляны он перечитывал главу, где Карамазовы изгиляются в келье оптинского старца Зосимы, ныне канонизированного Святого Амвросия. “Нет, не принимаю!” – написал Толстой в своем дневнике и отправился в Оптину, но не к Амвросию, в женскую обитель к сестре. Амвросий после беседы с Толстым вышел из кельи и произнес: “Гордыня!” А после беседы с Достоевским промолвил: “Он из тех грешников, из которых великие праведники выходят”.

Все переплелось в русской истории и в русской литературе – Толстой, Достоевский, Зосима – Амвросий… Если бы они определяли ход русской жизни, мы давно бы жили в раю. Их разногласия и споры между собой не стоили выеденного яйца, потому что в главном – в приверженности Христу – были они едины. Без Христа у России и человечества нет шансов на выживание. Это ясно видели и Достоевский, и его пламенный оппонент Толстой.

Томас Манн написал замечательную статью о здоровом и больном гении. Здоровая гениальность – Моцарт, Гете, Толстой. Болезненная – Ницше, Достоевский, Вагнер. Статья называлась “Достоевский, но в меру”. Мне кажется, что это самое умное высказывание о гении Достоевского. Но вот беда, Достоевский в меру это уже не Достоевский, а Лев Толстой. А Лев Толстой не в меру это уже не Толстой, а Достоевский. Оставим никому не нужную школьную арифметику. Достоевский и Толстой – это высшая математика. “Достоевский дал мне больше, чем любой мыслитель”, – сказал Эйнштейн. Он утверждал, что на теорию относительности его “натолкнули Моцарт и Достоевский”.

Вот тебе и раз. Моцарт – здоровый гений ( по Манну) рядом с больным гением Достоевским. В то же время самым любимым литературным произведением Эйнштейна была притча Толстого “Много ли человеку земли надо”. Все это к тому, что гения “аршином общим не измеришь”. Тут размах нужен. Размах Достоевского оказался не на 19-й, не на 20-й, не на 21-й век, а на все времена. Там, в вечности все они примирятся: Толстой, Достоевский, Зосима – Амвросий. Но никогда не примирятся ни с кем и прежде всего с собой Раскольников, Ставрогин, Иван, Федор и Дмитрий Карамазовы. Карамазовщина и обломовщина – две бездны, в которых тонет Россия.

Но Достоевский был бы великим писателем и без своих неистовых христоборцев, если бы написал Читать далее...