Чуден боклан в интернетах, когда вольно и плавно погадками сыпет по форумам и блогам, мча на крыльях своих. И зашелохнет; и прогремит. Глядишь, и не знаешь, идет или не идет его величавая ширина, и чудится ему, будто весь вылит он из стекла, и будто голубая зеркальная дорога, без меры в ширину, без конца в длину, реет и вьется по сети обетованной. Противно тогда и шушпанчику оглядеться с вышины и погрузить лучи в холод стеклянных вод и прибережным лесам ярко отсветиться в водах. Пернатые! они толпятся вместе, нагадившись, глядят в результат и не наглядятся, и не налюбуются серым своим сраком, и усмехаются к нему, и приветствуют его, кивая клювом. В глаза же ППК они не смеют глянуть: никто, окромя Кащенита и самого Б-га, не глядит в них. Редкая птица долетит до Сестринского Поста. Боклан! уверен он, что нет равной ему птицы в мире. Чуден боклан и залетевший в Учебник, когда все засыпают - и Йож, и шушпанчик, и дятел; а ППК один величаво озирает небо и землю и величаво сотрясает ризу. От ризы сыплются Воздушные Планеты. Воздушные Планеты горят и светят над Мурманским полуостровом и все разом идут на пользу науке. Всех их держит ППК в светлом лоне своем. Ни одна не убежит от него; разве не воздух будет, а академик. Серый КалоприемникЪ, полный словоизлияниями чуть более, чем наполовину, и Кормопузия, нависая, силятся закрыть его хотя длинною тенью своею, - напрасно! Нет ничего в мире, что бы могло прикрыть ППК. В белой, в белой кипе с красным крестом, ходит он без спешки и середь ночи, как середь дня; видит за столько вдаль, за сколько видеть может один б-г. Нежась и прижимаясь ближе к берегам от ночного холода, влетает в Дом Тепла боклан и не зажигает даже малый лист будто сраженный неуправляемыми ракетами; а Он, мудрый, вновь перекладывает шприц из левой руки в правую, из правой руки в левую...