[590x663]
| читать полный текст со всеми комментариями |
[282x220]
[367x699]
[490x670]
[490x670]
[612x699]
[650x600]
[560x700]
[435x600]
[231x700]
[показать]Когда я слышу о дружбе твердой,
О сердце мужественном и скромном,
Я представляю не профиль гордый,
Не парус бедствия в вихре шторма,-
Я просто вижу одно окошко
В узорах пыли или мороза
И рыжеватого щуплого Лешку -
Парнишку-наладчика с "Красной Розы"...
Дом два по Зубовскому проезду
Стоял без лепок и пышных фасадов,
И ради того, что студент Асадов
В нем жил, управдом не белил подъездов.
Ну что же - студент небольшая сошка,
Тут бог жилищный не ошибался.
Но вот для тщедушного рыжего Лешки
Я бы, наверное, постарался!
Под самой крышей, над всеми нами
Жил летчик с нелегкой судьбой своей,
С парализованными ногами,
Влюбленный в небо и голубей.
Они ему были дороже хлеба,
Всего вероятнее, потому,
Что были связными меж ним и небом
И синь высоты приносили ему.
А в доме напротив, окошко в окошко,
Меж теткой и кучей рыбацких снастей
Жил его друг - конопатый Лешка,
Красневший при девушках до ушей.
А те, на "Розе", народ языкатый.
Окружат в столовке его порой:
- Алешка, ты что же еще неженатый? -
Тот вспыхнет сразу алей заката
И брякнет: - Боюсь еще... молодой...
Шутки как шутки, и парень как парень,
Пройди - и не вспомнится никогда.
И все-таки как я ему благодарен
За что-то светлое навсегда!
Каждое утро перед работой
Он к другу бежал на его этаж,
Входил и шутя козырял пилоту:
- Лифт подан. Пожалте дышать на пляж!..
А лифта-то в доме как раз и не было.
Вот в этом и пряталась вся беда.
Лишь "бодрая юность" по лестницам бегала,
Легко, "как по нотам", туда-сюда...
А летчику просто была б хана:
Попробуй в скверик попасть к воротам!
Но лифт объявился. Не бойтесь. Вот он!
Плечи Алешкины и спина!
И бросьте дурацкие благодарности
И вздохи с неловкостью пополам!
Дружба не терпит сентиментальности,
А вы вот, спеша на работу, по крайности,
Лучше б не топали по цветам!
Итак, "лифт" подан! И вот, шагая
Медленно в утренней тишине,
Держась за перила, ступеньки считает:
Одна - вторая, одна - вторая,
Лешка с товарищем на спине...
Сто двадцать ступеней. Пять этажей.
Это любому из нас понятно.
Подобным маршрутом не раз, вероятно,
Вы шли и с гостями и без гостей.
Когда же с кладью любого сорта
Не больше пуда и то лишь раз
Случится подняться нам в дом подчас -
Мы чуть ли не мир посылаем к черту.
А тут - человек, а тут - ежедневно,
И в зной, и в холод: "Пошли, держись!"
Сто двадцать трудных, как бой, ступеней!
Сто двадцать - вверх и сто двадцать - вниз!
Вынесет друга, усадит в сквере,
Шутливо укутает потеплей,
Из клетки вытащит голубей:
- Ну все! Если что, присылай "курьера"!
"Курьер" - это кто-нибудь из ребят.
Чуть что, на фабрике объявляется:
- Алеша, Мохнач прилетел назад!
- Алеша, скорей! Гроза начинается!
А тот все знает и сам. Чутьем.
- Спасибо, курносый, ты просто гений!-
И туча не брызнет еще дождем,
А он во дворе: - Не замерз? Идем!-
И снова: ступени, ступени, ступени...
Пот градом... Перила скользят, как ужи...
На третьем чуть-чуть постоять, отдыхая.
- Алешка, брось ты!
- Сиди, не тужи!.. -
И снова ступени, как рубежи:
Одна - вторая, одна - вторая...
И так не день и не месяц только,
Так годы и годы: не три, не пять,
Трудно даже и сосчитать -
При мне только десять. А после сколько?!
Дружба, как видно, границ не знает,
Все так же упрямо стучат каблуки.
Ступеньки, ступеньки, шаги, шаги...
Одна - вторая, одна - вторая...
Ах, если вдруг сказочная рука
Сложила бы все их разом,
То лестница эта наверняка
Вершиной ушла бы за облака,
Почти не видная глазом.
И там, в космической вышине
(Представьте хоть на немножко),
С трассами спутников наравне
Стоял бы с товарищем на спине
Хороший парень Алешка!
Пускай не дарили ему цветов
И пусть не писали о нем в газете,
Да он и не ждет благодарных слов,
Он просто на помощь прийти готов,
Если плохо тебе на свете.
И если я слышу о дружбе твердой,
О сердце мужественном и скромном,
Я представляю не профиль гордый,
Не парус бедствия в вихре шторма,-
Я просто вижу одно окошко
В узорах пыли или мороза
И рыжеватого, щуплого Лешку,
Простого наладчика с "Красной Розы".."
Эдуард Асадов. Зарницы войны.
Повесть. Стихи. Поэмы.
Москва: Военное изд-во, 1989.
[490x328]
[489x699]| И так! Вы превратились вотвэтовот мохнатое чудо: |
Вы самый любопытный и симпатишный кошачок на всём свете. Вам интересно всё и все. Вы любите сувать носик не в своё дело, и нельзя вам отказать в таком маленьком капризе) [показать] |
| Пройти тест |
Серая хмарь декабрьского утра. Дежурный по ОВД курит, разговаривает по телефону и что-то набирает на компьютере. Я уже пять минут пытаюсь привлечь его внимание, но разделяющее нас толстое стекло позволяет ему игнорировать меня с абсолютно чистой совестью. Наконец он поднимает голову и глядит на меня глазами мертвой мыши.
- Здравствуйте, я потерял водительское удостоверение и мне нужна справка об утере, для ГАИ.
- Уйдите отсюда, а?
В его голосе нет злости.
- Скажите хотя бы, кто может дать эту справку.
- Вы мне мешаете. Нет, товарищ полковник, это я не вам, - последняя фраза уже в телефонную трубку.
Я отхожу от стекла и начинаю приставать к проходящим мимо милиционерам со своим дурацким вопросом по поводу справки. Четвертым спрошенным оказывается начальник ОВД. Молча выслушав меня, он заходит к дежурному, дергает его за плечо, показывает пальцем на меня и произносит два слова:
- Какого х*я?
- Есть, товарищ полковник! - молодцевато отвечает дежурный.
Мне дают бланк заявления. Я заполняю его, подхожу к дежурному.
- Уйдите отсюда, а? - говорит он, когда я протягиваю заявление.
Я упрямо смотрю ему в глаза.
- К операм, в 206-ю комнату, - бурчит он и возвращается к своим телефонам.
Комната под номером 206 заперта. Я иду обратно к дежурному.
- Знаете... - начинаю я, но меня прерывает поток брани.
- Где вы ходите? Мне из 206-го звонили, спрашивали, когда вы наконец придете? Вы понимаете, что вы людей задерживаете?!
Я снова поднимаюсь по лестнице на второй этаж и меланхолично думаю, что верующим проще, ведь они могут сказать себе: "бог терпел, и нам велел".
Комната номер 206 по-прежнему заперта. Я стучусь в соседний кабинет, там открыто, двое мужчин играют в шахматы.
- Простите, вы не знаете, в 206-й сейчас есть кто-нибудь?
- Конечно, есть. Мы, например.
- Э... а вы из 206-й?
- Мы не из 206-й, мы в 206-й, - на меня смотрят, как на барана.
Я выглядываю в коридор, вижу табличку с номером 206 на соседней, закрытой, двери.
- Но ведь комната 206 - там, - неуверенно тычу я пальцем.
- Нет, комната 206 - здесь. Мы переехали, так что комната 206 теперь здесь.
Главное - не думать, говорю я себе и объясняю, зачем пришел. Мне дают какой-то бланк и отправляют к дежурному. Железными шагами я направляюсь к дежурному. Я тверд и уверен в себе. У меня все получится, я знаю.
- Я не уйду, пока вы не скажете, кто мне может дать справку, - непререкаемым тоном говорю я дежурному.
Не отрываясь от телефона, дежурный берет листок бумаги, что-то пишет на нем и протягивает мне. На листе написано: "117-221-334". Видимо, это номер его аськи, решаю я после некоторого раздумья, убираю лист в карман и отправляюсь в странствие по отделению. Через полчаса какая-то тетка говорит мне, что справку может оформить мой участковый. Скажи же, кто мой участковый, добрая женщина!
- Вы где живете?
Я называю свой адрес.
- А, ну ваш участковый - Додин Иван Иванович. Вы идите к нему, не бойтесь, он хорошие ребята, это братья-близнецы.
Я почти не удивился. Ну, может, самую малость.
- Значит, мой участковый - Додин Иван Иванович, братья-близнецы?
- Ага, - закивала сердобольная тетка. - Он в 120-м сидит. Хорошие ребята, они вам все сделают.
Она уковыляла по своим делам, а я иду искать Додина Ивана Ивановича, который братья-близнецы и мой участковый. В принципе, размышляю я, назвать близнецов одним именем даже логично - все равно они неотличимы, так какая разница, как кого зовут? Или, может, речь в данном случае идет о сиамских близнецах? От этой мысли меня передергивает. Мой участковый - сиамские близнецы. Для сохранения психики я прекращаю думать.
В 120-й комнате никаких близнецов нет - ни сиамских, ни обычных. Три мужика играют в шахматы. Повсеместная игра в шахматы вместе с этим
абсурдом начинают меня напрягать. Я неуверенно спрашиваю:
- А... могу я видеть Додина?
- Вам зачем?
Объясняю в тридцать шестой раз.
- Какой у вас адрес?
Называю свой адрес.
- Ваш участковый - Арбузенко, а не Додин. Вам в 115-й кабинет.
Я разворачиваюсь, чтобы уходить, но все-таки спрашиваю:
- А правда, что Додин - братья-близнецы?
Кто-то из шахматистов, не поднимая головы, отвечает:
- Угу.
В 115-й комнате сидит меланхоличный капитан.
- Здравствуйте, мне нужен Арбузенко.
- Его нет, - печально отвечает капитан.
- А когда будет?
- Не знаю.
Я снова пускаюсь в странствие по отделению, спрашивая всех встречных, не видели ли они Арбузенко. Наконец какой-то толстый майор раздраженно говорит мне:
- Да в кабинете он у себя! Пять минут назад туда пошел.
Нисколько не сомневаясь, что Арбузенко там нет, я все же возвращаюсь к его кабинету. Там по-прежнему только грустный капитан. Я уже собираюсь уходить, когда он спрашивает:
- Вам что нужно?
- Мне нужен Арбузенко.
[600x450]
"В двенадцатом году, выгнав от себя Наполеона, мы не помирились с ним, как советовали и желали тогда некоторые немногие прозорливые русские люди, а двинулись всей стеной осчастливить Европу, освободив ее от похитителя. Конечно, вышла картина яркая: с одной стороны шел деспот и похититель, с другой - миротворец и воскреситель. Но политическое счастье наше состояло тогда вовсе не в картине, а в том, что этот похититель был именно тогда в таком положении, в первый раз во всю свою карьеру, что помирился бы с нами крепко-накрепко и искренно, и надолго, может быть, навсегда. За условие, что мы не будем ему мешать в Европе, он отдал бы нам Восток, и теперешний Восточный вопрос наш - гроза и беда нашего текущего и нашего будущего - был бы уже теперь давно разрешен.
Похититель это сам говорил потом, и наверно не лгал, говоря, ибо ничего-то бы он не мог лучше сделать, как впредь быть с нами в союзе, с тем, чтоб у нас был Восток, а у него Запад. С европейскими народами он бы наверно справился и тогда. Они же были слишком еще слабы тогда, чтоб нам помешать на Востоке, даже Англия. Наполеон, может быть, и пал бы потом, или после его смерти династия его, а Восток остался бы все-таки за нами. (У нас тогда было бы море, и мы могли бы даже и на море Англию встретить.) Но мы всё отдали за картинку. И что же: все эти освобожденные нами народы тотчас же, еще и не добив Наполеона, стали смотреть на нас с самым ярким недоброжелательством и с злейшими подозрениями.