Дмитрий ФЕЛЬДМАН, Беэр-Шева

Писать о Толе Кобенкове в прошедшем времени трудно. Мы - одногодки, после тридцатилетней разлуки нашли друг друга, благодаря интернету…
И вот - опять разлука.

[300x292]

Впервые увидел Толю, стоящего на трибуне возле горкома партии г. Биробиджана, на День пионерии, не помню, сколько ему было лет, но на нём был пионерский галстук. Он читал свои стихи. А потом мы с ним занимались вместе в детской любительской киностудии, которой руководил мой отец – Ефим Николаевич Фельдман. Толя был у нас сценаристом и диктором. Он писал совершенно изумительные стихи к фильмам. Вспоминает Ефим Николаевич: - В детскую киностудию «Биробиджанский пионер » в 1961 году пришёл худенький и общительный мальчик – Толя Кобенков. Мы знали, что он пишет стихи, и иногда просили его почитать что-нибудь. Он с удовольствием это делал. Толя научился фотографировать, снимал на кинокамере, свободно мог смонтировать отснятый материал, записывал звук к фильму, случалось, что бывал диктором.

Но всё-таки главным его талантом была литература. Он написал много сценариев наших фильмов. А однажды сделал лирический фильм по своим стихам о природе.
Идеи сыпались из его умной головки в необыкновенных количествах и часто в зарифмованном виде.
В то время, сделав много документальных картин, ребята решили снимать первый наш мультфильм. Я - художник по профессии, на студии было много рисующих ребят, оставалась малость: придумать, о чём снимать. Расселись ребята за столом, думали, спорили, кто-то сказал: «однажды». Толя тут же в ответ: «…а может, не однажды». Все замолчали и смотрели на нашего поэта, и он продолжил: « в одном каком-то городе, а может, не в одном, все члены комитета, а может быть, совета, а может быть, актива сидели за столом. И так: тик –так, тик-так…».
Все согласились, что это хорошая схема для фильма, и поручили Толе написать сценарий, что он с блеском и сделал. Фильм рассказывал о безполезном времяпрепровождении в пионерских организациях. Говорят, говорят, льётся вода из графина, а дел никаких.
Фильм «Однажды» на Всесоюзном фестивале любительских фильмов в Москве получил Диплом 1 степени и первую премию.

А 2004 году, когда Ефиму Николаевичу исполнилось восемьдесят лет, Толя написал мне:
«Скажи отцу, что я его никогда не позабывал: он многое мне дал - помню, как показал нам фильм "Человек идет за солнцем", и я впервые в жизни сообразил: кино, да и литература - это не сюжет, а язык: у первого - язык кадра, у второй - язык звука; может быть, из-за него же я всю жизнь вожусь с молодыми поэтами, и некоторые из моих учеников сегодня очень звучат».

Я тогда уже начинал писать стихи, и Толя стал для меня любимым поэтом с тех пор, когда я прочитал в « Биробиджанской звезде » его стихи: 

Я ухожу в осенний грустный дождь.
В осенний дождь, нагих деревьев дрожь.
В глаза Вселенной, как в твои глаза,
В холодный парк, как на пустой вокзал…
Меня секут хвосты комет, как розги,
Глаза мне колют голубые звёзды,
И заставляют лужи обходить
Продрогшие, усталые ботинки.
Я слышу, как Земля моя дрожит,
Вертясь долгоиграющей пластинкой.
Я слышу, как гудит её аорта,
Как под ногами бьётся её сердце…
А в тёплой комнате ещё гудят аккорды
Сюиты «Детство».

[241x343]

СТЕНА ПЛАЧА

- Расскажите же мне, прошу вас, расскажите со всеми подробностями. Значит, вы видели своими собственными глазами Стену плача? Так, значит? Вы ее хорошо видели? Расскажите же мне, как, и что, и когда?..
Так обращался мой ребе к еврею, только что вернувшемуся из Страны Израиля, из Иерусалима.
- Скажите же мне, прошу вас, опишите всё подробно, как, и что, и когда?..
Еврей, побывавший в Иерусалиме, описывал со всеми подробностями, как, и где, и что, и когда, а мой ребе глотал его слова с радостью, становясь шире в плечах и выше ростом, как человек, которому передают привет от близкого из далекой страны.
Ребе так сильно всматривался в этого еврея, побывавшего в Иерусалиме, что даже не заметил, как мы, ребятня, потихоньку выбрались по одному из-за стола во двор, где немного покатались по льду.
Когда мы вернулись в комнату, они всё еще сидели и разговаривали.
- Стена плача! - говорил ребе еврею, побывавшему в Иерусалиме. - Стена плача! Вот что нам осталось от всего Храма, от всего нашего государства! Стена плача! Стена плача!..
И ребе разрыдался.

КЛАД

По ту сторону горы, за старой молельней, есть клад.
Так говаривали у нас в местечке.
Но добраться до клада нелегко. Когда все евреи в местечке будут жить между собой в мире и примутся искать его все вместе, тогда его и найдут.
Так говаривали у нас в местечке.
И когда все евреи заживут в довольстве, не будет ни зависти между ними, ни ненависти, ни ссор, ни злословия, ни сплетен, когда все возьмутся вместе за поиски, тогда и отыщется клад, а иначе он уйдет глубоко-глубоко в землю...
Так говаривали у нас в местечке, и принимались спорить, и препираться, и ссориться, и ругаться, и чем дальше - тем больше, и всё из-за клада.
Тот говорит: "Он должен быть здесь".
А этот говорит: "Там".
И не переставали спорить, и препираться, и ссориться, и ругаться, и чем дальше - тем больше, и всё из-за клада.
А клад... погружался всё глубже и глубже в землю.

 Где-то там, за далёкими далями.

Вдалеке от мирской суеты.

В тихой гавани есть город правильный.

С ним навеки связали жизнь мы.

И в объятии улиц зелёных

Каждый день просыпаюсь с ним я.

И рассветы над ним для влюблённых

Тихим заревом светит заря.

Разве есть ещё город на свете

В окруженьи болот и тайги

Куда сходятся мысли планеты

Где встречаемся мы, земляки.

Украшение города скверы,

Парк зелёный над тихой рекой.

Вспоминаю сегодня я первый

Ну и класс дорогой выпускной.

Разбросали по свету дороги

Дорогих и любимых людей.

Только города нету дороже

И конечно же нет и родней.