Пишет oldmann в ЖЖ:

Вообще, за всю мою 16-летнюю практику в отрасли, ничто не доставляло столько удивительных вещей, как реалии постсоветского производства. попадались, конечно, странные технические решения и в банках, и в добыче ископаемых, но с заводами не сравнится ничто.

Итак. Некий машиностроительный заводик отхватил подряд у буржуйского автомобильного производства, которое требовалось максимально локализовать. Подряд состоял в производстве некой железки. Буржуи, надо сказать, прекрасно знакомы с реалиями нашего машиностроения, поэтому конвейер подрядчика снабдили на выходе лазерным объемным сканнером, который не давал отгружать брак. Наша задача заключалась в том, чтобы чутка подкрутить софтину на базе Websphere MQ, которая обрабатывала данные от сканнера, и складывала их по Интернету в буржуйский SAP. Явившись в цех, и прицепившись к сканнеру, мы узрели неких мужчин, одетых в спецовку, и совершавших судорожные челночные перебежки от сканнера к конвейеру и обратно. Это были слесари по наебалову системы контроля качества. У них было некоторое количество эталонных деталей, которые заведомо проскакивали через сканнер. И, чтобы обмануть счетчик, через сканнер пропускались, раз за разом, именно эти детали, а в отгрузку шло то, что получилось.

Более того, как выяснилось, на складе имелся недельный объем эталонной готовой продукции, который руками подкладывался на конвейер, когда приезжал контроль качества от заказчика. Долго враги не могли понять, где же скрылась проблема, и сканнер меняли трижды. В очередной наш приезд на настройку нового сканнера, мы обнаружили, что буржуйские сволочи снабдили конвейер дополнительной железкой - приклеивалкой RFID меток. Не прошло и месяца, как команда слесарей по наебалову была доукомплектована взводом переклеивальщиков с парогенераторами.

В общем, никогда в этой стране не было, и не будет качественного поточного производства, пока в головах вот такая разруха. И никогда тоёта, собранная из вот так вот "локализованных" запчастей, нормально ездить не будет. Здесь поможет только немец с железной палкой, приставленный к оператору станка. Как, собственно, и происходило в момент становления российской индустрии.

Он шёл к сумеречному порталу в Преисподнюю... Впрочем, у этого места было и другое, менее пугающее название — «сквер у Клуба Гидролизного завода». Тем не менее, местные жители даже днём обходили сквер стороной, а с наступлением ночи он становился и вовсе несовместимым с жизнью.
Петя Жухлый был тем редким ночным прохожим, кому обычно удавалось пересечь сквер без ущерба для здоровья. Но даже не потому, что Петя был аж младшим лейтенантом милиции и всегда ходил «по форме», и не потому, что в обход всех правил постоянно носил с собой табельное оружие, а просто потому, что Пете необыкновенно везло.
И вот однажды поздним вечером, когда Земля обратила своё заспанное лицо к Солнцу, а то место, где находился Петин город, соответственно, к Луне, Петя возвращался домой с дежурства. Шёл он по своему обыкновению через сквер по хрустящим под ногами сим-картам и пустым бумажникам. Сквер жил своей незамысловатой ночной жизнью: где-то вдалеке бренчала расстроенная гитара, время от времени раздавались то хохот, то женский визг, то крики о помощи. У единственной уцелевшей лавочки в глубине сквера, той самой, где позапрошлой осенью нашли троих зарезанных, а в прошлом году — мёртвую лошадь, Петю кто-то окликнул:
— Братуха, сигареткой не поделишься?
Петя резко обернулся, и так быстро выхватил из-за пояса заранее снятый с предохранителя пистолет, что за малым не отстрелил себе репродуктивный орган:
— Кто здесь?

Перед ним, ласково улыбаясь, стоял бомж.
— Я говорю, братуха, сигареткой не поделишься? Курить очень хочется. — не обращая внимания на пистолет, бомж отхлебнул из бутылки и протянул её Пете, — Угощайся.
— Жидкость для разжигания костров, — прочитал Петя на этикетке, — Ты что, вообще охренел?
Лицо бомжа источало крайнюю степень человеколюбия. Петя замахнулся было, но бомж, продолжая невозмутимо улыбаться, подмигнул и исчез. Просто растворился в воздухе вместе с недопитой бутылкой. И только улыбка зачем-то продолжала висеть в воздухе. От заметно вытянувшегося Петиного лица отвалилась челюсть. То ли в знак протеста против ирреальности происходящего, то ли просто для порядка, Петя выстрелил. Улыбка выругалась матом и исчезла.
— А вот стрелять было совершенно ни к чему. — сказал кто-то мягким, чуть укоризненным баритоном.
Баритон принадлежал неведомо откуда взявшемуся милиционеру — седому капитану с лицом Клинта Иствуда.
— Чеширский бомж, безобиднейшее существо. — пояснил он, — Разве что гадит где попало.
— Почему чеширский? — ошалело спросил Петя.
— Потому как не моется. — серьёзно ответил капитан. — Кстати, пули непременно должны быть из столового серебра. Иначе смысла нет.
— Почему из серебра? — снова удивился Петя.
— Ну, во-первых, это достаточно эстетично; во-вторых, уничтожает болезнетворные микробы. К тому же иначе его не убьёшь. В этом сквере как раз находится портал в параллельный мир, откуда и прёт разного рода криминальная нечисть, какую можно истребить исключительно серебряными пулями и хлорной известью...
Сквозь тучи выглянула луна. Лицо капитана сделалось озабоченным, глаза недобро сверкнули.
— Не нужно было тебе идти через сквер. Совсем не нужно. То, что ты увидел, представляет страшную тайну, а мы никак не можем допустить утечку информации.
— Так я ж никому. — Петей овладело нехорошее предчувствие.
— Разумеется никому. Вот сейчас мы тебе память-то и подотрём. Только ты уж извини, но оборудование у нас сам знаешь какое... — капитан развёл руками, и обращаясь к кому-то за Петиной спиной, отдал команду, — Митрич, код 24. Работай. Только чтоб всё было красиво.
— Щас сделаем. — отозвался чей-то голос.
Петя быстро обернулся, но успел увидеть лишь фрагмент бейсбольной биты...

— Как они тебя! Ну чисто как бог черепаху. — сказал кто-то с восхищением.
Превозмогая страшную головную боль, Петя поднял тяжёлые веки и увидел вначале фирменную чеширскую улыбку, а затем уже самого бомжа.
— На-ка, вот, выпей. — пользуясь Петиным плачевным состоянием, бомж изловчился, и влил таки в него добрых пол стакана своей отравы. — Водочка — она тебе сейчас в помощь. Считай, что во второй раз родился. Мало кому удавалось выжить после встречи с оборотнями в погонах. У них тут портал, а сегодня как раз полнолуние. Вот и прёт, погань милицейская.
Петя кивнул и снова потерял сознание.

© 2Para 2009 г.

Столик был накрыт на четверых в уютном закутке огромного склада готовой продукции.
- Ликер для дамы, - торжественно объявил Петрович, плюхнув тягучую кляксу виноградного концентрата в наполненный самогонкой граненый стакан.
- Все наше, заводское. Сироп вон в сентябре разливать будем, как с томатом и кабачками закончим. Потом, в холода - тушенку с перловкой, такую вот, - пояснял он, ловко открывая ножом двухсотграммовую жестянку. - По весне - горошек зеленый, ну да вы и сами знаете, небось напиздили уже. А у кого воруете - у армии родной, от которой вы, долбоёбы, по институтам косите. Нет, ну конечно и в продажу кое-что идет, но в основном - военным.
Застеленный газетой деревянный ящик был плотно уставлен вскрытыми консервами. Изящную простоту сервировки выгодно оживляла винтажная пепельница из пивной банки с витиевато изогнутыми краями.
Вокруг стола, на теплых картонных коробках со свежеукупоренной томатной пастой царственно возлежала собственно ночная смена: похотливо потеющая Танька - в синем рабочем халате и без лифчика. Я, Серега и мастер Николай Петрович - все трое топлесс, в спецовочных штанах и сланцах.
На складе было чуть прохладнее, чем в цеху, но все равно - за тридцатку. Последний выход в ночь, потом еще три дневных смены и по домам. Сегодня или никогда - решено было еще с утра. За месяц практики мы с Серегой по отдельности успел вкусить от нежного Танюхиного бутона, но как говорится, радость победы была бы не полной...

- Давайте по последней, перерыв заканчивается, - мастер твердой рукой разлил остатки второй бутылки.
- Петрович! A может ну его нахуй сегодня работать, ведь такая ночь... - страстно воскликнула разрумянившаяся Татьяна в ту пору, как я запускал руку ей в трусы, а Серый уже вовсю катал однокнопочных мышек.
- Говно вопрос, ребятушки, что ж я, молодым не был. Только завтра с вас простава, - поднялся он.
- А Нинка-пизда прибежит - скажите, подача пульпы барахлит, ремонтируем...

Явление технолога Нины Иванны случилось ко второй смене позиций.
- Ебетесь, скоты! А там! Там паста на пол хуярит!!! И не стыдно тебе, сучка, в рот такое тащить, ты ж на пищевом производстве работаешь! Ну ка, где твоя медицинская книжка?!
Хрюкнув, дотоле грациозно колено- и локтепреклоненная Танюха выплюнула мой хуй и стыдливо захлопнула свои четырехстворчатые ворота, растерянно продолжая подмахивать Сереге. Страдалец с зажатым хоботом взревел, как слон, судорожно пытаясь отсоединиться.
- Что, многостаночница, манду заклинило? Подергайся, блядь, подергайся! Оторви-ка хер его поганый, – фонтанировала недожёванным Дошираком сменный технолог, остервенело таская визжащую сиамскую сестру за волосы.
- Ты, Ивановна, сперва то сама хуй отрасти, попробуй, а потом дергай уже, - в проходе между штабелями консервов показался Петрович с совковой лопатой. - Это тебе не капусту трескать.
- А молодежь нынче пошла - посмотри, Нинок, - ничего не умеют. Сплошные менеджеры.
-Ты, дочка, успокойся, не дергай крупом, - он неспешно снял брезентовые рукавицы, звонко пошлепал ладонью по упругой ягодице, щедро обмакнул в виноградный сироп толстый волосатый мизинец и решительно вогнал его Таньке в жопу.
- Чпок, - четко сработал механизм расстыковки.
- Ы-ы-ы-ы-х, - облегченно простонал Серый.
- Учитесь студенты! - старый мастер облизал палец и поплямкал, смакуя, губами.
- Слышь, Нинка, а в сиропе-то камень винный выпал, на зубах аж скрипит.
- Это не камень, дядь Коля, это я вчера уголь активированный глотала, - зарделась Татьяна.
- Вот-вот, глотаешь, как варан, что попало, - сплюнул он сиреневую кожицу. - Одевайтесь-ка да пойдемте срач убирать.

Томатной пасты было хорошо выше щиколотки. Как и обещал, Петрович засунул гнутую крышку от банки за фотоэлемент прерывателя подачи, и под шумок куба два кипящего продукта вылились на цементный пол.

- Ах ты, пидарас старый, как же я, блядь, все это оформлять-то буду!
- Да хуль ты переживаешь, Ивановна. Впервый раз что ли. Закидаем щас все обратно, проварим да закатаем. Говно вопрос!
- Закатаем?! Под залупу свою закатай, гандон штопаный! Как ты в ночь – так в цеху бардак! Там ебутся, тут течет. Ты у меня, сука, на паперть без выходного пособия отправишься! Я сегодня же к директору пойду, все твои, блядь, подвиги ему...
Бурный монолог был звонко прерван размашистым ударом совковой лопаты по ебалу. Шмякнувшееся навзничь в томат дородное тело окатило нас липкими горячими брызгами.

- Петрович, ты че это сейчас сделал? - Серый на мгновенье прекратил массировать в штанах травмированный орган.
- А чево? Я тридцать лет уже на заводе, а тут каждая прошмондовка орать на меня будет! Баба - как собака, кто пизды дает - тот и хозяин.
- А куда ее девать-то теперь такую? - ткнул я

-Утро красит нежным цветом стены древнего Кремля, просыпаются студенты и ворчат: бля-бля-бля-бля!!! – голосом Гера мало походил на Кобзона, Шаляпина и даже на Дитера Болена. Поэтому его жизнерадостное, абсолютно лишённое музыкальной ценности пение мало кому могло принести удовольствие в это солнечное майское утро. Кривой простонал что-то матом в подушку и, не открывая глаз, нашарил под кроватью старый кроссовок. Ещё через мгновение обувка, лихо махая шнурками, унеслась в сторону коридора дабы заткнуть рот вокалисту. Прицел был взят неважный, а посему вместо поражения живой силы противника, удалось только смертельно ранить чайник и электроплитку. Грохот при этом раздался такой, что Герины вокальные экзерсисы вполне смогли бы сойти за колыбельную песню.

Степан приподнялся на кровати и злобно посмотрел на Кривого. Помятое лицо со следами шва от подушки во весь лоб ласковым не казалось даже на расстоянии. Кривой был порван взглядом на мелкие промокашечные лоскуты, поскольку выражать свои мысли с утра орально Степану было крайне тяжело. Он недолго постоял на кровати в позе «кушай травка», пободал головой стену и, кряхтя, начал слезать на пол. Начинался новый день…

Трамвай на остановке «улица Кропоткина» живо заполнился студентами и перегаром. Кривой со Степаном висели на поручнях и мрачно думали о том, что понедельник придумали иезуиты. Семестр заканчивался, а значит, приходилось посещать какие-никакие пары, чтобы хоть как-нибудь примелькаться преподавателям, у которых следовало в скором времени получать зачёты и «трояки». Сегодняшний день предполагал «теоретическую грамматику», «практику второго языка», «технический перевод» и физкультуру. Если с первыми тремя ещё можно было сосуществовать, то занятия спортом весьма слабо вписывались в стремления наших друзей. Физ-ру вёл Сергей Александрович – крепкий и бойкий тридцатилетний мужчина среднего роста. Характеру он был весьма мерзкого, и проявлялось это чаще всего перед сессией. Чтобы получить элементарный зачёт, приходилось приходить на отработки, бегать, прыгать и скакать через «козла». Симпатичным студенткам было проще. Говорили, что зачёты они могли получать во внеурочное время прямо в кабинете физрука, но поодиночке. Степана с товарищами это никоим образом не устраивало, а значит, приходилось морально готовить себя к трёхкилометровому кроссу.



Процесс умерщвления студенческой плоти посредством бега для ин-яза обычно проходил на набережной Свислочи в районе парка Горького. Толпа несчастных выстраивалась на отметке «старт» и бодро трусила вдоль реки до отметки в полтора километра. Там огибала физрука, стоявшего возле пешеходного мостика, и процесс шёл в обратном направлении по противоположному берегу. Существовал один нюанс. Примерно через пятьсот метров после начала пробега надо было пробегать под автомобильным мостом. Пытливые умы студенчества в своё время быстро сообразили, что если шустро преодолеть его поверху, то оказываешься как раз на финишной прямой, экономя себе 2 километра времени и здоровья. Конечно же, вся толпа не могла проделать этот хитроумный трюк, но несколько «шустряков» всегда находилось. Однако преподы тоже были не палкой деланы. И очень быстро на эту хитрую задницу нашёлся свой болт с резьбой в виде одного из коллег физрука, дежурившего на автомобильном мосту во время кросса. Он быстренько вычленял из толпы гражданских пешеходов умников в спортивных трусах и кедах и отправлял их назад к физкультурным подвигам.

Степан с Кривым всё это отлично знали, однако энтузиазма к бегу, тем не менее, не испытывали. Решение ребуса было придумано заранее. После старта они пристроились в самом хвосте толпы сокурсников, а пробежав под мостом, резво рванули вверх по склону. Под ближайшей ёлкой загодя была припрятана спортивная сумка, из которой моментально извлеклись пиджаки. Мгновенно сброшенные спортивные штаны обнаружили под собой вполне себе цивильные джинсы. Через 15 секунд неспешным прогулочным шагом Кривой со Степаном продефилировали мимо физрука с соседнего потока, выискивающего в толпе бегунов. Потом они опять нырнули под мост уже с другой стороны. Треники – поверх джинсов, пиджаки – в сумку, сумку на плечо. И вот они уже практически во главе колонны спортсменов прибегают к финишу, уложившись в норматив. Зачёт получен, жизнь налаживается, и есть повод всё это отметить. Кто сказал, что в понедельник нельзя попраздновать??? Плюньте ему в бесстыжие глаза!



В то замечательное время существовали определённые проблемы с алкоголем. Нет. Не так. С алкоголем, как раз, проблем не существовало, а вот без него… Водка и вино продавались по талонам. Вроде как по одной бутылке того и другого на одно лицо совершеннолетнего возраста. Впрочем, в

В начале апреля 2003 года флот впервые чёрт знает с каких времён снимался с бочек для броска аж в Индийский океан. В дальний поход уходили без особой помпы. Шли не в гости. Шли на работу.
Первыми Босфор 10 апреля миновали танкер "Бубнов", буксир "Шахтёр" и БДК "Цезарь Куников" с усиленной ротой морпехов на борту. Не обошлось без приключений.
Перед самым мостом Ататюрка из-под восточного берега выскочил турецкий патрульный катер и по УКВ потребовал от нашего большого десантного корабля застопорить ход. Чтобы принять на борт осмотровую группу.
- Совсем нюх потеряли! - не выдержал командир "Куникова" кап-два Сергей Синкин. И приказал следовать прежним курсом.
Катер забежал вперёд. Продолжая назойливо требовать от БДК застопить ход, замер, загораживая собой путь к Дарданеллам.
- Он нам ещё и борт подставляет, гад.. - желчно обронил Синкин. И сыграл боевую тревогу.
Миг - и экипаж разбежался по боевым постам. На палубе залегли морпехи с оружием. 57-мм АКашка весело подмигнула потомкам янычаров своими спаренными стволами.
Новый приказ с катера лечь в дрейф прозвучал уже как-то неуверенно. БДК в ответ отсигналил "Не мешайте моим действиям". Расстояние между высоченным носом "Куникова" и низеньким планширем патрульника неуклонно сокращалось. Наконец, когда до неумолимо надвигающейся 4000-тонной туши русского десантника оставалось меньше полукабельтова, турки врубили полный ход и, не попрощавшись, унеслись к Босфору...
Сутки спустя Мраморное море проходила "Москва" с СКРами "Сметливый" и "Пытливый". Крейсер и сторожевики досматривать уже никто не пытался.
Зато стоило отряду покинуть турецкие терводы, как на пересечку курса идущего головным крейсера бросился невесть как забредший в восточное Средиземноморье португальский фрегат "Васко да Гама". И засигналил, и засигналил!..
"Ваш сигнал не понят".
Теперь задумались уже на фрегате. Однако, спустя пять минут повторили свой первоначальный запрос.
На крейсере продублировали свой ответ: "Ваш сигнал принят, но не понят".
Через минуту всё та же "Да Гама" - всё той же "Москве": "Что за груз у вас на борту?"
- Ну, это уже хамство! - бушевал на крейсере Орлов. Да что они там о себе возомнили, колумбы херовы?! Да я их... Сигнал на фрегат: "Пошли на куй!"
- Товарищ контр-адмирал, разрешите обратиться? - ожил переводчик, разом взопревший от мысли о возможных последствиях орловской эскапады.
- Ну? - недовольно буркнул замкомфлота.
Сам удивляясь своей решительности и красноречию, переводчик (всего-то - старлей!) в изумительно обтекаемых выражениях начал объяснять контр-адмиралу, что так дела не делаются. Что нахамить иностранцу любой дурак может. А вот аргументированно настоять на своей правоте может далеко не каждый. Что культурнее тут, за границей, надо. Культурней.
- Культурней? - кхм. - контр-адмирал набычился как мальчишка, который после драки оправдывается "а чё он первый начал?" - Культурней, говоришь? Ну, раз культурней... Вот ты, старший лейтенант, раз такой умный, ответь: о чём говорят культурные люди, когда им лялякать не о чём, но обидеть друг-друга не хочется?
- О погоде. - ляпнул первое пришедшее в голову переводчик.
- Отлично. - едко ухмыльнулся замкомфлота. - Александр Владимирыч, запрос на фрегат: "Какая погода в Португалии?"
- А если откажутся отвечать?..
- Тогда сразу - "На куй!"
Португальцы от вопроса явно выпали в осадок не меньший, чем Орлов от их запроса про груз "Москвы". Минут тридцать "колумбы херовы" напряжённо консультировались по спутниковой связи с Лиссабоном. За это время отряд кораблей Черноморского флота успел оставить "Васко да Гаму" далеко за кормой. Наконец через пол часа португальцы вышли на связь с русским флагманом и сообщили: "Средняя температура по стране - плюс 16 по Цельсию."
- Что ответить, товарищ контр-адмирал?
- "Так держать!"
Больше португальцы на связь не выходили...
А Евгений Орлов по итогам похода в том же году был произведён в вице-адмиралы.
И еще немного.
Славный 2006-й год. Лето. У берегов датского Борнхольма шли учения BALTOPS. Сурово шли.
Во главе международной армады из 20 надводно-подводных пароходов торчал на мостике янковского крейсера УРО контр-адмирал Джозеф Килкенни. Взгляд - молния. Походка летящая. Пальцы скрючены. Не человек - орёл!
Он даже не приказывал, он цедил сквозь зубы: "Сделайте ЭТО..."
И - гримаса на лице, словно вот-вот сплюнет.
Англичане, французы, датчане, немцы, шведы, не говоря уж о всяких поляках и латвийцах, вокруг американского крейсера даже не ходили, а на

Гнида смрадная! Шкворень гребаный! – орала на всю улицу Алка в новогоднюю ночь, возвращаясь из гостей. - Какого хрена ты пялился этой девке в вырез? Что у неё есть такого, чего нет у меня?
- Откуда я знаю?! – удивился Пашка, её парень, стараясь сильно не шататься. – Ты ж меня от неё оттащила!
- Скотина унылая! Да если бы не я, ты бы её там же завалил, фашист проституирующий! А зачем ты пил с Петровым?! Ты же его терпеть не можешь!
- А пусть, сука, загнётся от цирроза!
- Всё, заколебал, пьянь болотная! Считай, что между нами всё кончено!
- Да не очень то и хотелось. Стоп, машина!- остановился Пашка и стряхнул подругу с молодецкого плеча. – Ссать пойду!
- Ссы здесь, я не договорила, - вцепилась в него Алка.
- Вот из-за таких, как ты, мы и живем в полном дерьме! - заклеймил её парень, отстранился и пошёл искать укромный уголок.
Он проломился сквозь какие-то кусты, завяз в сугробе, выбрался из него, чуть не обоссавшись, и пристроился, наконец, на углу ближайшей пятиэтажки.
- Процесс пошёл! – оповестил он подругу.
- Чтоб у тебя член отвалился! – проворчала девушка про себя.
Закончив, Пашка стряхнул последние капли, покачнулся и… прикоснулся писюном к трубе.
- Черт! Алка, я примёрз!
- Чем ты там примерз, идиот клинический?
- Хреном, блин!
- Не хочешь, не говори, - обиделась подруга.
- Да я серьёзно! Иди, помоги! – Пашка попытался оторвать член и заорал от боли.
Алка пробралась к другу и начала причитать:
- Ах, ты моя писечка! – сюсюкала она, чувствуя вину за своё пожелание. – Ах, ты моя маленькая!
- С хрена ли он маленький?! – оскорбился Пашка. – Давай, попробуй его оттаять!
- Как?
- Ну, подыши на него, что ли!
Забыв раздоры, девушка приоткрыла коралловые губки и начала отогревать попавший в неволю член. От усердия она даже высунула язычок. Неловкое движение и… Язык прилип к трубе!
- Ты чо там застыла, эй! – забеспокоился парень. Ответом ему было неопределенное мычание. – Так я и знал. Примерзла, падла! Ну что ты за дура у меня такая!
Алла пропустила «падлу» и «дуру», но отметила «у меня».
- Вот что теперь делать? – трезвеющий на глазах Пашка реально запаниковал.
И тут, как всегда в таких добрых лирических произведениях, откуда ни возьмись пришла помощь. Ну, как пришла? Приползла! В зюзю кривой Дедушка Мороз пилил, качаясь, домой, к своим морозятам, когда увидел наших героев.
- Лобзать мой лысый череп! – остро выразился он, увидев горемык.
- Кому нужен твой череп! – огрызнулся Пашка. – У тебя воды теплой с собой нет?
- К моему величайшему сожалению – нет! Как же вас, голубчиков, угораздило? – сердобольно спросил красный, в натуре, нос и предложил: – Может, зажигалкой?
- Засунь её себе в жопу! – посоветовал парень.
- Во, придумал! – дедушка начал расстегивать ширинку. – Сейчас я вас оттаю.
- Э, мля, ты чо удумал?! – забеспокоился Пашка. – Ты нас обоссать решил, падла бородатая?!
- Не надо меня благодарить, - бормотал тот, подходя к пострадавшим с членом наперевес. – Спасатели, вперед!
Павел, не дожидаясь поругания над собой и любимой, изловчился и дал Деду Морозу в добрую морду. Тот мигом растерял всё свое благодушие.
- Что?! Ты меня, своего спасителя?! – возмутился бородатый и исполнил номер «Дед Мороз наносит ответный удар».
От сильного апперкота Пашка оторвался от трубы и улетел в сугроб, а его обидчик гордо удалился. Целебный холод немного снял боль в пострадавшем органе, поэтому Пашка катался по снегу, прижав руки к промежности, всего минут пять. Потом он с трудом встал и поковылял к дому.
- Слышь, Ал, я щас по подъезду пробегусь, может кто кипятка даст. Жди меня здесь! – крикнул парень подруге и скрылся в дверях.
«Не, блин, уйду, куда глаза глядят! – мысленно огрызнулась девушка. - Угораздило же меня влипнуть, стой теперь на морозе! Хреноватый какой-то лизинг получается!»
Тут, как раз, две интеллигентные старушки шли.
- Лесбы уже трубам подлизывают! – сказала одна.
- Беспредел! – согласилась вторая.
- Ы-ы! – возразила Алла, но старые ведьмы уже свалили.
Потом из подъезда вышел мрачный мужик с ракетой фейерверка в руке. Поискав, куда бы ее воткнуть, он в конце концов остановил свой взгляд на Аллочке. Ну, не на всей, а на одной выдающейся части ее тела. Алла косила на мужика лиловым глазом и очковала: «Щас точно в задницу засунет, извращенец проклятый!» Боясь надругательства, девушка так сжала анус, что если бы ей до этого в жопу вставили графит, Алла вполне могла бы

Что я сделал не так, в чём провинился? Почему все люди как люди, создают семьи, становятся космонавтами или пожарными, совершают подвиги, изобретают изобретения, а я ничего. Вот ничегошеньки толком не умею и не знаю. Ведь вроде и учился нормально и вообще всесторонне красив, талантлив и вообще! Но что-то всё-таки не так. И когда я решил поковыряться в себе и найти причину всех бед и несчастий, то сразу вспомнил несколько ярких фрагментов своего лучезарного, феерического детства и, вы знаете, ситуация сразу прояснилась…

Раки

Мне было года два с половиной. Отец пришел с рыбалки и принёс несколько раков, я с ними сразу подружился, подливал им в миску водичку, ползал на перегонки. Они были такие прикольные, живые в конце концов. Когда подошел папа я обрадовался, думал теперь мы поиграем вместе, но вместо этого он взял моих друзей и кинул в кастрюлю с кипящей водой. В неполных три года на моих глазах были сварены заживо друзья. Слёзы отчаяния вырвались из моих глаз, но что я мог поделать?! Только кричать. Вот я и кричал, долго и громко, а отец ничего умней не придумал как дать мне скушать кусочек мяса. В неполных три года я съел своего друга.

Звон бокалов

Наверное года три. Папа разбил бокал, мама сказала, что на счастье и родители засмеялись. Вскоре мама разбила тарелку, папа сказал на счастье и родители засмеялись. Я сделал выводы и когда родители ненадолго ушли я разбил всё до чего смог дотянуться. Квартира наполнилась ароматом счастья. В предвкушении я уселся ждать возвращения родителей. Мама плакала, папа смеялся, система дала сбой. Этот мир не так прост.

Про море

Бабушка отпустила меня и мою сестрёнку, пять и шесть лет соответственно, на пляж с соседскими родителями и их детьми. Так бывало и раньше, часто, но в этот раз у соседа дяди Толика был день рождения. У него было много весёлых друзей и подруг. Дядя Толик решил покатать нас на катамаране, чему мы несказанно обрадовались. Две минуты и катамаран, подпрыгивая на волнах, стремительно уносился в даль. Дядя Толик был раньше спортсменом. Когда на берегу уже невозможно было разобрать силуэты людей, дядя Толик с тоской глядя в даль, вдруг заявил, что хочет выпить и прыгнул с катамарана. Вынырнул и погрёб в сторону берега. На небе появилась первая звезда. Нас нашли спасатели. Дядя Толик хоть и был спортсменом, но несколько месяцев потом ходить не мог – мешал гипс, наш папа тоже раньше был спортсменом.

Дед мороз

Мне четыре, сестре пять, новогодняя ночь. Пришел Дед мороз, огромный и прекрасный, в красных сапожищах, в руках блестящий посох, на плече мешок с подарками. Не обратив на нас ни малейшего внимания, он обрушил вешалку и отправился к взрослым не выпуская из рук мешок с подарками. Взрослые обрадовались - выпили. Ещё, а потом ещё и ещё. Ну а пока я гипнотизировал мешок, тётя Валя схватила Деда за посох и потянула на кухню. Отлично подумал я, там людей мало расскажу ему стих и получу подарок. Но, дедушка оказался чудовищем. Я вбежал на кухню, как раз когда он пытался сожрать тётю Валю, причём кушал он её животом, могучими рывками мохнатой жопы он прибивал её к стене. Тётя Валя стонала и извивалась пытаясь спастись. Резким движением она оторвала ему все волосы на голове, но там были ещё, но не белые! Лжедедушка! За моей спиной раздался визг, сестра – подумал я, но оказалось дядя Толик, муж тёти Вали. Я, тихонько подобрал мешок и потащил в детскую, а дядя Толик закатав рукава побежал спасать тётю Валю. Оказалось, что мешок был набит кучей мятых газет, так что в деда мороза я перестал верить в четыре. А дядя Толик снова на несколько месяцев был обездвижен.

Эльфы

В пять лет я окончательно перестал верить в сказки. Эльфов не существует. Мама придумала коварную замануху - скидывать выпавшие молочные зубы в дырочку. Которая у нас, с какой-то радости образовалась в паркете. Там типа жили эльфы. Однажды когда я хотел отдать им очередной зуб из дырочки выскочил таракан! У ребят проблемы, подумал я и пошел искать в кладовке лом. Пришла мама с работы, позвонила папе и сообщила, что ребёнок снял весь паркет. Я слышал как папа смеялся в трубку – не поверил. Пришел, убедился, снял ремень и… В пять лет я впервые получил по жопе за чужую ложь. Врут все, включая родителей, я два года кормил тараканов своими зубами.

В общем, шанса стать нормальным мне не дали, я был просто обречён и вот теперь не знаю, то ли плакать, то ли смеяться...

©Chiko

Она и не вспомнит уже, когда впервые поняла, что стала хуже слышать звуки окружающего её мира. Может быть, тогда, когда заметила, что балкон и все окна открыты, но пение птиц и шум проезжающих внизу машин едва слышимы, как это случается только зимой. Когда все звуки и свежий воздух почти не проникают в её жилище, которое защищает от холода, воды, льющейся с небес, и палящего летнего солнца.
Давно, еще совсем маленькой, она научилась выделять из бесконечного океана шума, которым постоянно дышал окружавший её мир, странное созвучие, издаваемое чем-то большим, что, появляясь над ней, тут же заполняло собой все вокруг.

Оно давало ей вкусную еду, приятно касалось, ласково поглаживало и теребило. А иногда несло её туда, где все сверкало, и пахло влагой, поливало её водой натирало чем-то белым невкусным и пузырящимся.
Снова мыло водой, заворачивало её, мокрую, во что-то мягкое и долго грело своим большим и теплым телом.

И в какой-то момент она поняла, что то созвучие, которое существо постоянно издавало при этом, и ЕСТЬ ОНА.

И теперь, стоило ей снова услышать эти самые звуки, она радостно бежала навстречу той, что их издавала, потому что знала, что сейчас будет еда и теплая ласковая рука, теребящая холку и уши…

А что-то, чем это существо звуки издавало, иногда со странным чмоканьем приятно касалось её беспокойного холодного носа...

Но больше всего она любила, весело сбежав вниз головой веселой спиралью по множеству твердых, ведущих вниз, плоских углублений в центре их огромного человеческого жилища и дождавшись, когда со скрипом повернется твердая и холодная часть стены, прищурить глаза от ярко брызнувшего света и вдруг оказаться в беспокойном, шумном, постоянно движущемся мире, в одночасье обступившем её со всех сторон.

Как же ей сразу становилось весело, как хотелось ей радостно побегать вместе с шумными веселыми человеческими детенышами, которые никогда не сидели на месте, копались в песке и постоянно издавали свои смешные звуки, КОТОРЫЕ НЕ НАЗЫВАЛИ ЕЕ.

Но та, которая заменила ей пахнущую молоком и влажной шерстью мать, придерживая сдавливающий её горло ремень, осторожно переводила её через твердую, горячую, царапающую лапы землю, где с громким рычанием проносились издающие неприятный запах коробки с сидящими внутри чужими людьми.

И они, пройдя вниз, сквозь заросли колючих растений, сразу оказывалась в прекрасном волшебном мире, наполненном мягкой зеленой травой и шуршащими листвой деревьями. Любопытные белки в глубине щедро облитых солнечным светом еловых ветвей опасливо таращили черные бусинки глаз на то, как она с громким лаем, то неслась вперед, оставив позади свою неторопливо бредущую хозяйку, то, оказавшись далеко впереди, внезапно разворачивалась, и, подрулив на повороте своим развевающимся хвостом, так же стремительно возвращалась назад.

Едва заметные среди ветвей птицы пели друг другу свои ласковые песни, шумела листва, жужжали мухи, низко гудели шмели, а под землей сосредоточенно рыл землю боязливый крот. И уже тогда она понимала, что ничто— ни хорошее, ни плохое — не может длиться вечно. И когда, наконец, хозяйка подзывала её, громко произнося звуки, КОТОРЫЕ БЫЛИ ЕЮ, и снова надевала ей на шею широкий ремень, они, дождавшись момента, когда поблизости не было этих, дурно пахнущих, быстрых коробок с людьми, возвращались в родной двор. Чтоб снова, покружившись по спирали, подняться на самый верх и вновь оказаться в своем теплом и уютном жилище.
И много раз мир за стенами их дома постепенно становился белым, когда взамен опадающим с деревьев листьям их ветви понемногу покрывала странная белая, неторопливо опускающаяся с неба, пушистая вода. А на прогулках она вдруг замечала, что человеческие детеныши оказывались завернутыми в звериные шкуры, которые пахли страхом и смертью тех, чьей плотью они были раньше.

Но, впрочем, дети совсем не чувствовали этого, а весело кувыркались в этой, ослепительно сверкающей на солнце, пушистой воде.

Потом, через много прогулок, холодная мягкая вода постепенно становилась просто водой. Она понемногу уходила в землю, и оттуда, навстречу солнцу, становящемуся с каждой прогулкой все горячее, начинала упорно пробиваться вверх неправдоподобно зеленая упругая весенняя трава.

Уже и хозяйка не казалась ей такой огромной, а она сама, проходя по комнате, могла запросто положить свою морду на стол, который, когда-то, в детстве, снизу ей казался небом. И зря волновались нечастые шумные гости, ведь она ничего не пыталась с этого стола съесть, просто ей было интересно, как оно там, в их нелогичном и бестолковом человеческом мире. Та, которая стала её матерью, уже не выводила её на прогулку тогда, когда беззаботные птицы сообщали друг другу о величественном появлении солнца. Она долго не могла

Работал я давно в…Хмм…Ладно, что бы не палить мужиков, скажу – в бригаде.
Я типа мастера там, мужикам, типа похуй. Но отношения были хорошие. Я не злобствовал, иногда допускал небольшие послабления, но и требовал периодически.
Традиционно, тридцатого декабря, моя бригада, с разрешения главного шефа клала на работу свои пролетарские хуи и вооружившись топорами, пилами, теплой одеждой и водкой, в полном составе выезжала за елками.
Поскольку дело происходило на Крайнем Севере, помимо вышеупомянутого снаряжения бралась еще вахтовка и К700 с отвалом. Дорогу, там, почистить, деревцо завалить, съезд куда нить сделать. В общем, как не крути, штука нужная в хозяйстве.

***
Утром, тридцатого числа, декабря месяца, когда все нормальные люди еще только просыпались на работу, наш, уже в жопу пьяный караван рассекал чахлый северный лес. Впереди, гордым ледоколом пер К700 с ужратым, по случаю внепланового выходного, Витьком. Залихватская песня про «атамана с которым заебися жить» перекрывала рычание обоих дизелей, а видневшаяся сквозь покрытые инеем окошки трактора, жестикуляция, не оставляли каравану шансов на прямолинейное движение.
А хули, чай не по Рублевки едем! А в лесу, куда не поверни, везде дорога. Для трактора.
Возле поселка деревья рубить нельзя, поэтому после двухчасового кросса по заснеженному лесу я закатив пятую пустую бутылку под сиденье, протер окошко и обнаружив деревья, скомандовал остановиться.
Дверь будки открылась и на пороге возник бригадир Коля. Эх, мужики, красотища то какая! – он зажмурил глаза и вдохнут полной грудью свежий морозный воздух.
Наверное все таки воздух был отравлен, потому, что Коля не разжмуривая глаза и на словах «красотища какая, бля!» распахнул руки и мертвым альбатросом выпал на нетронутую снежную целину. А хулей, после водки, мороз бьет по башке как Папа Карла киянкой по жопе Буратины!
Коля, лось упитанный. А если учесть, что этот лось еще был и в костюме нефтяника, то потраченные пол часа на его загрузку в вахтовку можно считать рекордом.
Но ниче, загрузили и расположили в проходе между рядами сидений. Спи спокойно, товарищ. Мы за тебя допьем…
Пока мы кантовали неподъемное тело бригадира, стремительный трактор с пьяным машинистом упылил куда то в направлении обитания белых медведей. Ровный и прямой след за К700 показал, что Витек закончил песнопения и задремал на рычагах, в результате чего трактор обретя прямолинейное движение ломанулся сквозь тернии к хуй знает чему.
Ладно, трактор трактором, но елочки надобно порубать. Иначе народ не поймет.
На удивление необходимое количество елок мы набрали быстренько. Отряхнув их от снега, мы по одной принялись загружать в вахтовку. Операция длительная и сильно настопиздивающая. Потому, как елки замороженные и трэба дождаться когда в салоне она оттает, и тогда только грузить следующую.
Операция по загрузке елок продлилась около часа. Штук двадцать лесных красавиц, плотно утрамбованные лежали в будке и занимали место почти до крыши.
О раноушедшем бригадире, ясен хуй, никто в суматохе не вспомнил. И только сонное бормотание и тихий пердеж из под невъебенной кучи символов Нового Года подсказывал, что там есть что то живое.
Ну чо, господа. Надо трактор искать. Господа активно согласились, тем более, что водки было еще столько, что хватило бы на поиски и пяти тракторов.
И снова морозный воздух разорвала тема про уже порядком мне надоевшего атамана. Вахта затряслась и мы неуверенно поползли по уходящим вдаль следам.
Еще через некоторое время потеряшка обнаружился. Как и ожидалось Витек слегонца дреманул и уехал километра за три от нас. Но парень он неунывающий. Оптимизм в него вселял пузырь водяры и искреннее желание помочь нам в нашем нелегком деле. Поэтому, когда мы его обнаружили, Витек с радостной песней (заебал этот Атаман уже, в натуре) обвел рукой полянку. – Это вам, елочки вот тут подготовил.
Наведя резкость мы немного удивились. Полянка размером с футбольное поле оказалась весьма техногенной.
Обнаружив, что он оторвался от коллектива Витек решил помочь чем может. А поскольку из инструментов у него был тока отвал на тракторе, то он не особо заморачиваясь накосил хуеву тучу кубов елок. В штуках их было не измерить, только в кубах, потому, что поваленные деревья под колесами тяжелой машины приобрели вид гандонов постиранных в стиралке на режиме «интенсивная стирка»
… Помянув гектар умерщвленной флоры мы загрузились по машинам.
Часа через полтора, на пол пути к поселку, что то закричало. Оно кричало так громко и страшно, что просто пиздец! Оно выло, что то не по человечески причитало и издавало еще какие то неописуемые звуки.
Коля! Бля, а мы про тебя забыли!
Коля услыхав человеческую речь,

Ну и как тебе?
Она не плюхнулась на песок с разбегу, как обычно делала, и я приоткрыл один глаз.
- Ну скажи, как тебе?
Она сидела рядом, подобрав ноги под себя, смотрела горделиво и, видимо, ожидала комплимента. Но у меня так постоянно бывает - сначала я ляпнул, а уж потом, услышав свой голос как будто со стороны, спохватился, поняв, что вот этого говорить точно не следовало:
- Да скучно. Свинячий какой-то отдых - лежи на солнце, жри, пей...
- Та-а-ак... - Глаза вроде карие, а таким льдом взгляд подёрнулся, что Снегурочка позавидовала бы. - Знаешь что, Иванов...

Видимо, нашла коса на камень. Если дело дошло до официального «Иванов» - пиши пропало.
- Ну всё, Кать-Кать-Кать... - спохватился я. Сел на песке, отряхнул ладони, прежде чем попытаться обнять её за плечи. Она вывернулась, точно кошка.
- Не прикасайся ко мне!
- Ну ладно тебе, Катюша...
- Не смей называть меня Катюшей! - Она встопорщилась, по всему видать, надолго и всёрьёз. - Знаешь ведь, что не люблю, и всё равно назло мне называешь. Ведь назло, да?
- Да нет, же, Катя...
- Вот только не надо меня уговаривать! - Она вскочила, схватила полотенце и теперь стояла надо мной, коленопреклонённым, рассерженной богиней. Соседи по пляжу стихли, наблюдая за бесплатным аттракционом. Было бы за чем наблюдать. И, главное, кому.

Песчаная полоса возле Качи была, наверное, не самым людным местом. Но и не пустынным. Рядом расположилась парочка - толстяк с роскошным пивным пузом, у которого так смешно топорщились пальцы из шлёпанцев, и худая барышня неопределённого возраста.
- Иванов, у тебя ни стыда, ни совести. Ты прекрасно знаешь, что я пашу на работе по пятьдесят часов в неделю, устаю как собака, в кои-то веки выбралась на море, а ты мне про свинячий отдых! Я потратила полдня, покрасила волосы, чтобы понравиться какой-то деревенщине, и что я слышу?!..

Только теперь я заметил, что она действительно покрасила волосы. Честно скажу - я усердно напрягал извилины, чтобы понять важность окружавших её проблем, и это должно было отражаться у меня на лице. Надеюсь, у меня был достаточно виноватый вид.
- Два года без отпуска, мама затеяла строить чёртов домик в деревне, на который уходят все мои сбережения...
Я покаянно склонил голову.
- Идиот начальник, которые почему-то думает, что мне интересно всё то, что он говорит...

Толстяк даже приподнялся с ложа. Помнится, пару дней назад он, держа в руках здоровенную бутыль пива (я и не знал, что такие бывают), капризно выговаривал своей спутнице: «Оно нам надо? До гостиницы трое суток на оленях, до ларька и того дольше...»
Спутница поворачивалась к солнцу тощим бюстом, и толстяк опять принимался брюзжать: «Пляж хреновый, весь завален чёрт-те чем (в этом месте он цеплял шлёпанцем песок и отбрасывал его подальше, чтобы было понятно, что пляж плохой), вечерком отдохнуть негде...»
Сейчас он даже оторвал от лежанки бледный живот - видимо, в знак солидарности с Катей, но сфальшивил - потянулся куда-то, скорее всего, за пивом.
- Если бы ты, Иванов, хоть капельку понимал мои проблемы...
Видят боги, я честно пытался понять её проблемы. И у меня почти получилось, но этот звук... В принципе, поднятый Катей шторм мог бы при моём терпении сойти сначала к простой непогоде, а потом и к полному штилю. Если бы не этот звук. Я давно его не слышал, видимо, просто не смог сдержаться. Против воли уголки рта поползли к ушам, и, кажется, физиономия приобрела вполне свойственное ей идиотское выражение.
- Ах, он ещё смеётся! - вконец рассерженная Катерина подхватила с песка сумочку. - Нет, вы поглядите, он ещё смеётся!

Я прекрасно понимал, что виноват перед ней, но ничего не мог с собой поделать - улыбка поселилась на моём лице самостоятельно. Я слышал Катин голос словно пунктиром, в разрывах между роскошным «туб-туб-туб» - нет в языке ни букв, ни слов для обозначения удивительного звучания воздуха, разрываемого вертолётными лопастями. Чуть погодя «Ми»-восьмой, «Мишка»-работяга вышел в стороне от пляжа, и я какое-то время смотрел мимо Катиной щеки на порядком облупившийся борт; даже звезда на крупе, казалось, выцвела настолько, что почти слилась с тёмно-зелёным фоном.
- Знаешь что, Иванов, таких бесчувственных, как ты, ещё поискать...
Как ни стыдно сознаваться, я почти её не слышал - и, наверное, к лучшему. Она выдержала красивую паузу.
- Другой бы на твоём месте... Нет, вы поглядите на него! Вот скажи мне, чему ты так радуешься? Тебе что, нравится, когда я злюсь? Ты меня слушаешь или нет?
А я, как ни стыдно признаться, улыбался. Ничего не мог с собой поделать, провожая взглядом уходящую куда-то вдоль берега машину-спасительницу...

.И я действительно

Поход к геникологу

– Верка, одевайся – поедем к Марье Ивановне, – маман боком впихивает свою тушу пятьдесят восьмого размера в комнату дочери, – по-быстрому! Через полчаса прием начинается.
– Ну, ма-а-ать, опя-а-ать?! – канючит Вера, – были же недавно у твоей долбанной Марьванны.
– Я тебе покажу «долбанную», паршивка, – возмущенно колышется гигантское вымя маман, – недавно…, два месяца уже как, собирайся немедленно!
Дверь с грохотом захлопывается перед носом у девочки. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Марья Ивановна – мамина знакомая. Врач гинеколог, бля. Примерно раз в два месяца эта старая калоша в присутствии маман освидетельствует Верку на предмет наличия девственности. И почему ж ей так везет-то? Утопленники прямо мрут от зависти. Это же надо – дожить до шестнадцати лет, иметь самые большие сиськи в классе – третий размер, и до сих пор оставаться целкой. Да все трахаются! Или не все? Нет – все! Заученный шваброид Аксютина не в счет. Жирная прыщавая уродина Янченко тоже.
С выдернутого из журнала «Молоток» и пришпиленного булавками над компьютерным столиком постера, на Верку призывно пялится красавчик Сережа Лазарев. Эх, вот если бы с ним… Никакой Марьванны бы не побоялась. А ведь её Игорек, пожалуй, даже посимпотнее Сереженьки Лазарева был, козел. Свалил к ушастой кривоногой Машке, когда ждать надоело. И эта сучка Машка потом всем рассказывала, какая Верка закомплексованная дура. Это у неё-то комплексы?

Да когда физрук засомневался в том, что ей полагается «временное освобождение», Веерка, не долго думая, вытащила из трусов использованную затычку и сунула её прямо хрычу под нос. Весь класс выпал в осадок. Маман потом в школу вызывали. Чтобы директриса не усомнилась в строгости дочкиного воспитания, мать поведала ей о Марье Ивановне. Злобная маразматичка даже прослезилась от умиления и долго жала пухлую руку в массивных кольцах, называя маман образцовой матерью.
– Ты еще не собралась, засранка, – багровая морда родительницы просунулась в дверь, остальное не пролезло – помешала гигантская, купленная недавно в магазине «Богатырь», темно-зеленая дубленка, – она тут мечтает, а мать в прихожей одетая парится.
По дороге в поликлинику настроение у маман окончательно испортилось. Водила маршрутки обозвал её бегемотихой. Всего лишь из-за такой ерунды, как несоответствие размеров маменькиной сраки и одного человекоместа в салоне «Газели». В женской консультации мамочку ждал еще один сюрприз: у Марьи Ивановны неожиданно поднялось давление и прием отменяется. «Предынсультное состояние, только что на скорой увезли!» – скорбно кивала седой морщинистой тыквой заведующая консультацией. Уши и щеки заведующей при этом забавно подрагивали. Прямо как у Пифа, старого бабушкиного бассета.
– Мам, домой? – радостно подпрыгнула Вера.
– Хрен тебе, щас к другому врачу пойдем!
Другим оказался тощий студент-практикант в несуразно большом, будто с чужого плеча, бледно-зеленом халате. Выслушав просьбу «образцовой матери», он зачарованно уставился на обтянутые тонкой водолазкой Веркины сиськи и вежливо произнес:
– Раздевайтесь, девушка.
Стаскивая джинсы, Вера печалилась, что первым из представителей сильной половины человечества, который увидит её гениталии во всех подробностях, будет этот задрот. Но не это самое противное. Через два месяца опять тащиться на осмотр. К этому ли хлюпику, или Марьванна оклемается – один хрен ни разу не охота. Все, хватит – надоело! Что она, в самом деле, самая крайняя что ли?
Вдруг в бедовой мелированой девичьей головушке созрел коварный план. Когда маман отвернулась, чтобы достать из сумочки карту, Верка состроила молодому человеку глазки и послала воздушный поцелуй. Оттопыренные уши практиканта, выглядывающие из-под белой докторской шапочки, порозовели. Ага, действует – воодушевилась Вера. Усаживаясь в кресло, она одарила доктора еще одним обольстительным взглядом. Затем томно закатила глаза, провела языком по губам и медленно развела ножки в стороны.
– Ведите себя прилично, девушка! – прошептал доктор, глядя на пациентку гневно-умоляющим взором.
– Верка, что ты там вытворяешь, гадина?! – приподняла с кушетки необъятный зад маман.
– Ма-а-ам, я стесня-а-а-юсь! – девочка громко всхлипнула и повертела крепко сжатыми кулачками возле глаз, одновременно

Пятачок лежал на кровати и мечтал, как у него всё будет замечательно, когда он вырастет. Красавица жена, всеобщее уважение и зависть, дорогие машины, собственность в разных уголках земли...
И тут его отвлёк шум в прихожей.
- Пятачок!! Пятак! Дело есть!!! - это был Винни.
Не вытирая ног, он ворвался к пятачку в спальню и заорал:
- Дрыхнешь, свинья?! Уже обед прошёл! Сколько можно спать?!!
- Чего тебе? - лениво пробормотал Пятачок, стряхивая остатки грёз.
- "Чего тебе", - передразнил Винни. - А то ты не знаешь! МЁД!!!
Он уселся на пол и начал торопливо рассказывать.
- Иду я по своим делам, трам-парам-парам-сопелки и все дела, а тут это Ж не спроста...
- В лесу Ж? - перебил Пятачок, - прям как когда у Иа хвостик потерялся что ли?
Винни страдальчески скривился.
- Дебил! Ж - это пчёлы! А где пчёлы - там мёд, понимаешь, нет? Мы идём за мёдом!
- Ну уж нет! - решительно заявил Пятачок, - Никуда я не пойду. Я устал!
- Да ты только что проснулся, хули ты устал-то? - удивился Винни.
- Я вчера весь день гулял по лесу, собирал жёлуди, до сих пор ножки болят, трясутся.
В подтверждение своих слов он довольно-таки правдоподобно дёрнул ножкой, изобразив судорогу.
- Ну бля, позарез надо! Я со вчера не жрал ничего!
- А от меня что нужно-то?
- Да у тебя вроде шарики есть воздушные, тебе недавно подарили.
- Бери, - великодушно разрешил Пятачок.
- Дык это, - Винни переступил с ноги на ногу, - мне подстраховка нужна, пошли.
- Знаешь что, - Пятачок зевнул, - Мне этот мёд не нужен, чего я должен за тобой постоянно таскаться? Так что забирай шарики и иди сам.
Винни постоял немного, переваривая услышанное, а потом вышел, с силой хлопнув дверью.
- Да пошёл ты в жопу, ленивая свинья! - донеслось до Пятачка с той стороны.
Пятачок ещё повалялся в кровати, почёсывая ляжки, потом подошёл к окну и закричал:
- Ладно, пошли! Ты где?
Но Винни уже там не было. Пятачку стало грустно, он почувствовал себя одиноким, и он не стал сдерживать слёз жалости к самому себе.
К вечеру ему удалось забыться беспокойным сном.А утром очнулся от стука в окно. Пятачок повернул голову и увидел Сову.
- Хули спишь?! - закричала Сова, увидел, что Пятачок обратил на неё внимание.
- Чего тебе?
- "Чего тебе", - передразнила Сова. - Винни, блядь, умер! А ты спишь!
- У... умер? Как?!! - Пятачок вскочил с кровати.
- Разбился, блядь, сорвался с дерева и разбился к ебеням, - Сова громко высморкалась.
- Но... н-н-но я же с ним вчера разговаривал... - у Пятачка затряслись губы.
Сова увидела его состояние и смягчилась.
- Вчера вечером это случилось. Беги на поляну, там прощаются с его телом.
Сова снова высморкалась и улетела.На полянке собрались все звери волшебного леса, стояли кругом, в центре которого лежал Винни, укрытый с головой простынёй. По одному подходили и тихонько прощались.
Пятачок робко протиснулся в круг и встал между Кроликом и Иа. Когда подошла его очередь прощаться, он не выдержал и разревелся. На негнущихся ногах подошёл к телу, постоял немного, но не посмел к нему прикоснуться. В голове его зашумело, он отвернулся и бегом вернулся на место. Наконец прощание закончилось, звери разбрелись по полянке, обсуждая свои дела. Пятачок сидел на бревне, губы его снова дрожали, впрочем, как и руки. К нему подошёл Кролик и сел рядом.
- Я понимаю, как тебе трудно. Он ведь был твоим лучшим другом.
Пятачок ничего не ответил. Только руки у него затряслись ещё сильнее.
-Не нужно себя сдерживать. Лучше поплачь, станет легче, - посоветовал Кролик.
Пятачок повернул к нему неподвижное лицо.
- Это я... - хрипло произнёс он одними губами.
- Что? - не понял Кролик.
- Я убил его...
- Что ты такое говоришь? Причём тут ты?
- Если бы я вчера пошёл с ним, ничего бы не случилось! Он умер из-за меня! Из-за того, что мне было лень выйти на улицу! Я убийца! Я!!! Я!!! - закричал Пятачок.
- Прекрати, у тебя нервный срыв, - Кролик попытался обнять его, но тот вырвался и убежал в лес.
- Мда, - произнёс Кролик.
Он подошёл к Винни и толкнул его ногой.
- Он ушёл.
Винни осторожно приоткрыл один глаз, затем второй.
- Как он отреагировал?
- Обвиняет себя в твоей смерти.
- Отлично! - Винни сел и довольно потёр руки. - Будет знать!
- По-моему, как-то это слишком жестоко, - усомнился Кролик.
- Ничо, пусть помучается, свинья такая.
Винни потянулся, захрустели суставы.
- А ты молодец, если б я не знал, решил бы, что ты и в самом деле дохлый валяешься.
- А хули, я зимой по несколько месяцев без движения валяюсь, не привыкать.На следующее утро Винни шёл к Пятачку, насвистывая очередную пришедшую ему на

Я Вам сейчас очень просто объясню, почему начался кризис - нефть, газ и металы тут не играют роли. Главную и, пожалуй, единственную роль - играет Мировое Зло необеспеченных денег. Допустим, мы - я, Вы и Хроноскопист летели на самолете через Тихий океан. В пути мы втроем выпили Ван Гоговскую дозу абсента, надебоширили, отломали дверь от туалета, и нас за это выкинули в море через аварийный выход. По счастливой случайности, рядом с местом нашего падения обнаружился маленький безымянный полинезийский остров. Выбравшись на берег, мы посовещались, и решили считать его новым государством под названием Соединенные Штаты Абсента (США).

Когда нас выкидывали из самолета, то багажа нам, естественно, не выдали. Поэтому, всех материальных и нематериальных активов у нас - только туалетная дверь, которую Вы прихватили с собой. И вообще, несмотря на абсент, Вы у нас оказались самым запасливым - в бумажнике у Вас, совершенно случайно, обнаружилась банкнота в $100. Таким образом, в наших США имеются нефинансовые активы - дверь, и финансовые активы, они же денежная масса - $100. Это все наши сбережения. Поскольку у нас больше вообще ничего нет, то можно сказать и так - у нас есть один материальный актив - дверь, обеспеченный денежной массой в $100. Т.е. наша дверь стоит $100.

Немного протрезвев, мы решаем, что надо как-то обустраиваться. Самый быстрый из нас оказался Хроноскопист. Он тут же объявил, что создает банк и готов взять в рост имеющиеся у населения денежные сбережения под 3% годовых - ну не сидится человеку без дела. Вы отдаете ему $100, и он их записывает в блокнот в статью "Пассивы -> Депозиты". Но я тоже не лаптем щи хлебал - зря я что ли столько времени занимаюсь расследованием экономического мухлежа - я знаю как изъять у Вас и дверь и $100. Я предлагаю Вам взять Ваши $100 в рост под 5% годовых. Вырываю листик из своего блокнота и пишу на нем - "Облигация на $100 под 5% годовых". Вы чувствуете, что Вам поперло. Забираете деньги у расстроенного Хроноскописта с депозита и отдаете их мне в обмен на мою облигацию (далее - аблигация). Я беру Ваши $100 и кладу их на депозит в банк обратно обрадованного Хроноскописта.

По хорошему, на этом можно было бы и успокоиться и пойти всем заняться делом - пальму потрясти или за моллюсками понырять, снискать себе хлеб насущный, так сказать. Но Вы же знаете - я неуемный финансовый гений, такие пустяки как кокосы и устрицы меня не интересуют. Помыкавшись по нашему острову - 50 шагов от южного побережья до северного, и 30 с запада на восток, я придумываю гениальную комбинацию. Я подхожу к Вам и предлагаю на пустом месте заработать еще 1% годовых. Взять в банке Хроноскописта кредит под 4%, и купить у меня еще одну аблигацию под 5%. Вторую аблигацию на $100 я тут же выписываю на блокнотном листике, и машу ею у Вас перед носом.

Недолго думая, Вы бежите в банк и берете кредит $100 под залог моей первой аблигации на $100. Они там есть - я их туда положил на депозит. Вы отдаете мне заемные $100 и прячете вторую аблигацию к себе в бумажник - теперь у Вас есть моих аблигаций на $200. А $100 я кладу в банк - теперь у меня там $200 на депозите. Хроноскопист аж подпрыгивает от радости - кредитный бизнес попёр.

Думаете я на этом остановлюсь? Ага, сейчас - я уже выписал Вам третью аблигацию. Бегом в банк за кредитом под залог второй аблигации. Ближе к вечеру, набегавшись по острову с этой сотней баксов и изодрав все листочки из блокнота на аблигации, мы имеем следующую картину. У Вас на $5000 моих аблигаций, а у меня на $5000 депозитов в банке. Теперь, я чувствую, что пришло время прибрать Вашу дверь к рукам. Я предлагаю купить ее у Вас за $100. Но Вы вредничаете - дверь-то всего одна, и заламываете цену в $1000.
Ну, $1000 так $1000 - в конце концов у меня на депозите лежит целых $5000.
Я на последнем блокнотном листочке направляю платежное поручение Хроноскописту, перевести $1000 с моего депозита на Ваш, и забираю Вашу дверь.

Если нашу бухгалтерию отдать американскому экономисту с гарвардским дипломом, он сообщит нам, что наши США располагают $1000 материальных активов в виде двери, и $10000 финансовых активов в виде аблигаций и депозитов. Т.е. что стоимость нашего совокупного имущества увеличилась за день в 110 раз. Менее тонкий и образованный человек сказал бы, что мы - три дебила, у нас как была одна дверь и $100, так и осталось, и что только дебилы могли целый день рвать листочки из блокнота, вместо того, чтобы нарвать кокосов. Кто из них прав - решайте сами. Но механизм относительного роста цен на дома ВСЕГДА был именно такой, что в США, что в Японии, что в России.

Если же продолжить сию историю и посмотреть что будет дальше, то после того, как подойдет время погашения выданных Хроноскопистом кредитов, окажется, что живых денег у Дохтора нет и расплатиться он не

Ранним утром в Министерстве Культуры раздался звонок. Антон Владимирский, пресс-секретарь, снял трубку.

А.В.: Алло?

Голос: Здравствуйте, это прачечная?

А.В.: Это Министерство Культуры. Вы ожидали услышать более развёрнутый ответ?

Голос: Знаете, всю жизнь хотел позвонить и узнать, как вы на этот вопрос отвечаете.

А.В.: Ну, позвонили. Легче стало? Молодой человек, не занимайте линию, у меня ещё много дел.

Голос: Да, я, собственно, по делу. Меня зовут Владимир Антоновский, я из американского посольства. В Нью-Йорке планируется выставка, и нам нужно что-нибудь из русского актуального искусства. Например, Кулик.

А.В.: Да? А Мурашов вам не подойдёт?

В.А.: А это ещё кто такой?

А.В.: Самородок из Мурманска. Проводил перформансы «Голова-Пизда», «Борода-Пизда», «Борозда-Пизда», «Звезда-Пизда» и «Пизда-Пизда»

В.А.: Ух ты! Это всё, конечно, здорово, замечательно, только вот очень бы хотелось Кулика.

А.В.: Всем, блядь, Кулика подавай! А Мурашов, между прочим, тоже культовая личность, пусть и не такая, как Кулик! Нет, блядь, Кулика все знают! Кулик то, Кулик сё… Великий художник! А Мурашов, значит, кусок говна, по-вашему?

В.А.: Я этого не говорил…

А.В.: Ещё б вы это сказали! Это ж сколько для такого смелости надо! Кулика, понимаешь, захотели! Да вы просто кроме Кулика никого и не знаете! Сами сказали «нам нужно что-нибудь из русского актуального искусства. Например, Кулик». Если вам нужно «что-нибудь» – пожалуйста, я вам предложил Мурашова. Нужен Кулик – так прямо и скажите.

В.А.: Ну, понимаете, Кулик – он всё-таки самый известный…

А.В.: Вот именно, блядь, что самый известный! Вы, оказывается, не только больше никого не знаете, но ещё и знать не хотите. Это всё равно что:


-Здравствуйте, вам звонят из американского посольства. В Нью-Йорке планируется выставка, и нам нужно что-нибудь из русского авангарда начала 20-го века. Например, Малевич.

-А Филонов вам не пряник?

-Нет, Филонов нам не пряник, а кусок говна, потому что мы не знаем, кто это такой.

Вот тут-то вы и обосрались перед всей продвинутой общественностью. Вам сказали: «что-нибудь из русского авангарда», вы, в принципе, могли согласиться на того же Филонова. Нет, блядь, надо было проявить свою эрудицию и сказать «например, Малевич». А на самом деле эрудиция ваша – хуйня полная, потому что, кто же его, Малевича, не знает? Даже в учебнике для четвёртого класса по искусствоведению репродукция его «Чёрного квадрата» есть. Не хуй-то, честно говоря, и репродукция – авторы учебника сами, сдаётся мне, намалевали. Потому как ума для этого большого не надо. Это Малевич чёрные квадраты от большого ума малевал… простите, рисовал, остальные-то, по-моему, наоборот, делают это от полного его отсутствия.

В.А.: Кого? Малевича?

А..В.: Хуевича! Ума, разумеется. Так вот, я говорю, вы, собственно, обосрались со своим Малевичем. Так что ни хуя вы не получите, потому что не умеете нормально формулировать цели и задачи. «Что-нибудь» значит «что-нибудь». А эта ваша отсебятина «например, Малевич», извините, конечно, ни в пизду, ни в красного коня!

В.А.: Да что вы, я не просил ни какого Малевича!

А.В.: Нет, блядь, ну какой же вы тупой! Вы что, метафор не понимаете? Малевич – это Кулик, Филонов – это Мурашов, а русский авангард начала 20-го века – это русское актуальное искусство.

В.А.: Ух ты! Там что, реинкарнация произошла?

А.В.: Да, блядь, реинкарнация! Причём не только у людей (и животных! – Авт.), но и у стилей. Авангард умер и превратился в современное актуальное искусство, извините за тавтологию. «Реинкарнация!» Хуенкарнация! Что, блядь, слово умное выучили – и самый эрудит? А я, блядь, наверно, охуею и сразу же приведу вам Кулика на золотой цепочечке с голубой

Так. Кто там у нас по списку? - Харон недовольно заглянул в листок. - Роза Люксембург тут?
- Люксембург, Люксембург... - зашумела толпа бледных теней. Перевозчик выжидательно посмотрел на них, вертя в узловатых пальцах тяжелое весло. Тени примолкли. Раздвигая их, из толпы выбрался женский призрак.
- Это я...
- Ага, - Харон черкнул обломанным ногтем в списке, - есть. В лодку. Следующая! Клара Цеткин здесь?
- Здесь, - злорадно высказалась третья голова Цербера. Вторая молча вцепилась в рукав призрачного старушечьего пальто.
- Уберите его от меня! - тень Клары Цеткин принялась отбиваться от Цербера зонтиком. Трехглавый пес молча сопел, прижав уши, но пальто не отпускал.
- Цербер! Фу! Цеткин... Есть. Так. Следующая. Элизабет Герли Флинн!
- Не имеете права! Я - активистка движения за права рабочего класса!
- Была, - холодно уронил Харон, и вдруг грозно рыкнул, - в лодку, тетка! Живо!
Испуганный призрак прошелестел к борту. Перевозчик близоруко всмотрелся в грязный лист бумаги.
- Мэри Харрис, она же Мамаша Джонс! - протяжно возгласил Харон, уже войдя во вкус. Он облокотился на румпель и стал похож на аукциониста, выкликающего лоты. Вместо молотка Харон постукивал по борту убедительным веслом. Когда Мамаша Джонс оказалась в лодке, он перевернул листок и нахмурился.
- А... Вот эти уже хуже... Следующие, кого назову - идут в другую лодку, ясно?
Окинув толпу теней тяжелым взглядом, перевозчик плюнул в воду и витиевато выругался.
- Оглашаю весь список. Юлиана Нориджская! Олимпия де Гуж! Симона де Бовуар! Мэри Уоллстонкрафт! Абигайль Адамс Смит! Сордженер Трут! Милисент Фоссетт! Эммелин Пэнкхерст! Маргарет Сангер! Эмма Голдман! Анна Уиллер! Александра Коллонтай! Андреа Дворкин!
Он закашлялся и хриплым голосом закончил:
- Камилла Палья.
- Еще жива, - мрачно отозвался стоящий рядом и зорко наблюдающий за ропщущими тенями демон.

- Жаль, - пожал мощными плечами Харон и бросил список в воду. Потом забрался в свою лодку, где на носу робко столпились тени активисток рабочего движения, и оттолкнулся веслом от берега. Проплывая мимо второй, битком набитой лодки, он схватил багор и ловко зацепил ее за кольцо. Скрипнув, та тоже отчалила от берега. Ловко действуя веслом, Харон вывел обе лодки на быстрину Леты и выпрямился, стряхивая вязкие черные капли с изъеденной временем лопасти. Потом обернулся. Под его взглядом тени съежились, и только Элизабет Герли Флинн попыталась возмутиться.
- Не имеете права... - прошептала она.
- На что? - Харон вдруг стал на удивление добродушен. Он умело табанил, загребая веслом против хода, и торжественно выпрямился во весь немалый рост.
- Уважаемые... хм... активистки! Памятуя о том, что, хотя вы в свое время и занимались всякой ерундой, но все же оставались женщинами, и даже любили не только политическую борьбу, но и мужчин - поздравляю вас с праздником Восьмое Марта! И уполномочен вам передать, что сегодня у вас выходной и пикник. Вон на том острове, впереди. Поля асфоделей, милая компания и все такое.
Тени беззвучно захлопали в ладоши, и прозрачная бледность щек Элизабет Флинн даже вроде бы чуть порозовела. Но тут Клара Цеткин оглянулась назад и ахнула.
- Простите... - дрожащим голосом прошелестела она, - но где вторая лодка?
- Вторая? - Харон удивленно поднял бровь. - Ах, да, вторая... А второй нет. Дно у ней было худое, сколько веков уж собирался залатать - а все забывал. Значит, наконец-то утонула.
- А люди... то есть, т-тени...?
- Канули в Лету, - перевозчик улыбнулся собственному немудреному каламбуру и провел по воде широкую дугу лопастью весла. Потом махнул рукой.
- Им этот праздник был и даром не нужен. Вы вот - активистки, и то... А они?
Харон снова сплюнул в воду и уверенно закончил:
- Одно слово - феминистки.

© Шарапов Вадим

Шёл пятый год моей проводницкой деятельности. Железка уже порядком подзаебала, но спрыгнуть из этого болота не было ни желания, ни больших возможностей. За четыре с половиной года своего беспезды ударного труда я был два раза судим за провоз безбилетников. Один раз административно, второй раз – уголовно.. Оба раза суды влетали в копеечку, но работа щедро окупала мои нервотрепки. Раз в полгода накрывали еще и обычные ревизоры, которым иногда от руководства давалась установка писать акты, а не брать взятки. Ревизорские акты приводили к тому, что проводник оказывался «на земле», от одного до трех месяцев шароёбясь по резерву и выполняя грязную работу за мизерную зарплату. Еще заебывали жалобы от пассажиров, которые в последнее время просто таки сыпались высокому начальству в виде писем и, бывало даже, газетных статей, если среди пассажиров попадался какой-нибудь гандон-журналист.

Разводить этот пассажирско-безбилетный беспредел становилось всё трудней: старое руководство смещалось новыми сука жадинами, у которых на все была своя ставка: акт от ревизоров – двести баксов, статья от ментов – до пятисот баксов,
акт от санитаров за грязь в вагоне – сто баксов, жалоба от пассажиров – сто баксов и так далее. Кароче, работа стала платной: хочешь работать – плати. И ниибёт! Меня такой расклад нихуя не устраивал, и когда я получил уведомление о сокращении, я очень даже не огорчился. Сокращение было очередным замутом чтобы выжать денег. 500 баксов – и вы снова в строю романтиков-распиздяев, говорилось нам скрытым текстом. И я решил, что сделаю пару контрольных поездок, чтобы определить стоит ли въебывать на железке дальше или нет..

Пробными поездками оказались рейсы на Санкт-Петербург. На тот момент я дожил до 23 лет и попасть нахаляву в прекраснейший город мира было беспезды замечательно! Пусть даже и на несколько часов. Первая поездка прошла пресно и скучно. Стоянка в Питере была всего 3 часа, так что времени хватало только подняться (или спуститься – х.з) по Невскому куда-то чуть дальше Казанского собора, выпить кружку пива и срочна пиздовать назад на Московский вокзал. По дороге в Питер девок нормальных в вагоне замечено не было. А телка, которая наклюнулась мне на обратном пути с Кирова до Ёбурга, оказалась лейтенантом милиции и ебатца наотрез отказалась. Денег тоже привез какие-то копейки... Да, и еще, я получил пиздюлей от бригадира за то, что наебенился прямо перед отправлением из Питера. Потому что ограничиться одной кружкой пива в прекрасной столице белых ночей было выше моих сил. В общем, проводницкая жизнь затухала на корню. И мне оставалась всего одна поездка чтобы принять решение: киснуть в этом болоте дальше или послать всё нахуй и начать новую жизнь. Подсознательно, конечно же, я прекрасно знал, что буду делать дальше, и в приподнятом настроении засобирался в следующую поездку.

Мой напарник Толик удивился моему энтузиазму и с опаской замер, когда в моей дорожной сумке что-то подозрительно звякнуло. Толик недавно закончил пединститут. Преподаватель русского языка и литературы, он был худой и умный. Я посмотрел на него и сказал:
- Не ссы, Толян, я знаю, что вы тут все на Питере не пьёте! Это жрачка в банках, не волнуйся. Приду минут через сорок. – И я спрыгнул на землю, не поднимая откидной площадки.
Был вечер. Резерв проводников жил своей железнодорожной жизнью. Кто-то мыл окна вагона снаружи, кто-то пил, кто-то ёб напарницу. Но все чего-то ждали. Мы ждали, когда нас вытянут на перрон для посадки. Другие ждали комиссии, разрешающей вагоны в рейс. Некоторые составы ждали утра, чтобы сдать смену.
Я шел вдоль обшарпанного состава и отсчитывал вагоны до нужного мне номера. На некоторых вагонах висели маршрутные доски «Астана-Туркестан». Дойдя до вагона с табличкой «12», я забарабанил ключами по двери…. Через 25 минут я возвращался в свой вагон. В кармане болталась малюсенькая баночка из под детского пюре «Агуша».

***

«Питерский» состав литерой 39 на запад и 40 на восток был коротеньким поездом, который обрастал в пути следования различными прицепками. Пять или шесть вагонов – со всеми я перезнакомился еще в прошлую поездку, поэтому имел мало-мальское представление о настроениях и пожеланиях в коллективе. Самым большим пожеланием этого коллектива было бухнуть на рабочем месте. Но жестокий бригадир Семеныч категорически был против какого-либо разврата в дороге. Он говорил: «Отмажу я вас, ребятки, от любых ревизоров на этом маршруте. Но если кто забухает – и хуем об стол не ударю шоб за вас впрягаться!!» К счастью, Семеныч, по доброте душевной, а может и по старости своей, по-видимому, и не подозревал, что жидкая отрава – это не единственный способ оттопыритца. Откуда ему,

«Дал взятку одной сваей бывшей пелотке в виде шубы,

что бы трахнуть её первый раз в жеппу.

Переплатил.»

(с) Oblom0FF