Апрель — месяц ебанутых на всю голову поэтов и неунывающих алкоголиков. Нет, сказать, что в этот месяц все пьют и пишут про березки, не могу. Многие припивают, настороженно глядя на короткие юбки, а кто-то вообще ничего не пишет, кроме жалоб президенту да на заборе всяко.
Кстати, юбки. Это, бля, такая тема — охуеть! Почему никто не сочиняет стихи иль там поэмы про короткие юбки? Про вагину — сколько хочешь. Про изгиб от жопы нежной — да любой бородатый бард знает! Эх…
Так вот, Наташа. Да, ее звали Наташа. Но при чем тут мячик, спросите вы? Наверное, связь есть, но пока ее не видно. Даже мне.
А Наташа была очень красивой девушкой. Она работала на карамельках. Ну, там где «раковые шейки», «барбариски». Тянется, короче, такая длинная хуйня, типа, трубки, а в ней начинка. Потом ее ножик электрический обрезает — и конфетка. Вот где-то в этом месте и работала красивая девушка Наташа. Чего она там делала, я не знаю. Наверное, нажимала какие-то кнопочки и грустно смотрела в закопченное окно. Ее любили, нет, скорее, обожали. Да нет же: ею «наполнялись» все на нашем хлебозаводе — от шоферни до сторожа Баграмяна.
Все знают, что хлебозаводы не только булки пекут, но и кондитерские изделия производят. Кто жрал зефир в шоколаде? Да, это вот кондитерское изделие. Если на него наступишь по пьяни — ебнешься так, что провода загудят. И закусывать этой падалью стремно, как впрочем, и мармеладом. А еще эссенции — грушевая, апельсиновая, яблочная… Это страшная смесь ароматов и спирта. Это сейчас сыплют в сладости порошки какие-то, а — тогда сахар, ваниль и эссенция. Пить ее было практически невозможно, если ты, конечно, не поэт там иль слесарь по печам и гидравлике. Мы пили коньяк, который приходил на предприятие в огромных бочках, но использовался незначительно, не то, что масло или там яйца.
Наташа всем давала этого коньяку, но любили ее не за это. Ею «наполнялись» потому, что она никому ничего, кроме ароматного пойла, не давала во всех других смыслах. Нет, вру: ее взгляд, словно с полотен Ренуара, бесплатно и нежно пронизывал чувствами всякого, кто подходил или проходил мимо нее. Эрос и Платон бились в подсознании как гладиаторы. Ты чувствовал, что вот-вот сейчас она чуть приоткроет бархатные губки и шепнет тебе самое главное слово на свете... Но нет, не было этого. Какое-то невидимое биополе окружало эту изумительную, добрую красавицу и не позволяло говорить пошлости, как, например, в пекарне. Там женщины давали всё, кроме коньяка. Нет, они тоже были практически красивы и теоретически загадочны, но хуле от этого? В бухгалтерии такая же история, только на высоких каблуках и в платьях с блестками.
А вот Наташа... Мы даже не знали, замужем она или свободолюбивая блядь. Кольца на пальце не было, но и в глазах — бездонное море нежности, и ни намека на легкое порно без наручников. Загадка…
Блядь, да что ж там с мячиком? Как бы так незаметно перейти к этому предмету, минуя Наташу, коньяк и суточный план…

Обед! Да, в процессе производства хлебобулочной продукции присутствовало такое утонченное явление, как обед. Час, в который ты становишься свободным и готовым на подвиги.
Зимой этот час был сер и томителен, как ожидание поезда из Алма-Аты. Все прятались по углам, шурша газетами и звякая посудой. Некоторые ублюдки даже ходили в буфет за томатным соком и полукотлетой на булке. Остальные жрали принесенное из дома, и ругали администрацию.
Но вот весной, в апреле, например, люди выползали из щелей как клопы-солдатики и, расположившись у склада на ящиках и поддонах, ебашили пищу открыто, чавкая, роняя крошки и громко посылая нахуй не только администрацию, но и само правительство.
Весна — не время перемен. Это время освобождения. Ты как бы отрыгиваешь из себя все, что накопилось за постылую зиму, включая новогодний «оливье».

В общем, так. Сидели мы все на этих ящиках, жрали, спорили и вдыхали волшебный апрельский воздух. А мы были разными и по возрасту, и по должности, и по алкогольному стажу. Но в эти минуты мы были равны, как Святая Троица.
— Премия тебя не устраивает? — злился плотник Макеев. — Иди в депо, там без премии, график и спиздить можно побольше, чем тут.
— Ты коней-то не гони! Премия — хуйня, я за принципы. Зачем ее, эту подачку регулировать трудовой дисциплиной? — упирался завскладом ГСМ Иван Пантелеевич.
Чуть севернее кислородных баллонов работники хлебопекарни спорили глубже и орали как весенние грачи.
— Это ошибка Да Винчи от молодости! Традиционные перспективы в эпохи Возрождения были далеки от геометрии, потому рука Марии такая неестественная! — кричал Вася

Автор Михаил Задорнов via mzadornov

После того, как я в нескольких своих постах в ЖЖ написал, что изменил свое мнение по поводу американцев, мне стали присылать вопросы. Коротко ответить не получилось — родился целый очерк, который представляю на ваш суд.

Вернувшись в конце 80-х годов из своей первой гастрольной поездки по Америке, я написал восторженные очерки о стране, которая мне, как и любому советскому человеку, казалась идеальной. Шли годы, и мое мнение об Америке поменялось почти на прямо противоположное. После одного из моих концертов, показанных по телевидению, выражение «ну, тупые!» даже было растиражировано эстрадными пародистами, которые меня высмеивали.
Правда, если вдуматься в смысл их пародий, то окажется, что в каждой из них исполнители шутили не надо мной, а над «тупыми» американцами, которые в пародиях на меня выглядели ещё более тупыми, чем в моих наблюдениях. В результате выражение «ну, тупые!» стало общенародным, а в американском посольстве поверили, что это я настроил Россию против Америки, и мне закрыли визу.

Однако годы всё шли и шли… И недавно произошло то, чего не ожидал даже я сам – моё мнение об Америке снова начало меняться. Я даже расстроился – что же я за человек такой беспринципный? В третий раз меняю свое отношение к стране всего за двадцать пять лет. Выручило изречение одного из восточных мудрецов, которое я недавно прочитал: «Только дурак не меняет в жизни своего мнения!»

О! Значит, я не дурак! А раз так, имею право поделиться своими свежими мыслями с читателями и телезрителями. Тем более, что недураков среди них ещё, слава Богу, предостаточно.

Да, не всё в сегодняшней Америке идеально гладко… Однако, не нам в России их осуждать!

Во-первых… У них все чиновники не состоят в одной партии! Хотя бы в двух. И то какое-то равновесие.

Их конгрессмены, депутаты, члены правительства ездят в автомобилях за рулем сами и не «кошмарят» движение в городах Америки своими чириями-мигалками. У них в городах нет и быть не может трехполосного движения со средней полосой для двух направлений сразу.

Сотрудники ФБР и ЦРУ в этой «тупой» Америке не прибрали к своим рукам весь бизнес в стране от рынков, супермаркетов и аптек до нефти, газа, торговли оружием, грибами и матрешками… Они не входят долевыми акционерами во все крупные компании через подставные предприятия, открытые на их жен, любовниц и любовников любовниц…

В Америке чиновники не могут требовать взятку или откат со стопроцентной предоплатой. В этой «тупой» Америке сразу посадят любого «нетупого», не глядя на чин, погоны, знакомства... Причем, чем больше украдет чиновник, тем больше будет определен ему срок. Одного американского юриста суд приговорил к 78 годам тюрьмы, суммировав сроки за нарушение нескольких законов одновременно. Он вез в машине взятку, с которой не заплатил налог! При этом превышал скорость, был не пристегнутым и, будучи за рулем, разговаривал по телефону с клиентом, у которого вымогал очередную взятку.

По американским законам большинству наших чиновников пришлось бы провести в тюрьме от трехсот до пятисот лет.

В России им это не грозит. Есть четкая отечественная примета. Если тебя посадили в тюрьму, значит, ты украл мало. Если тебя посадили в Думу или в чиновничье кресло – ты украл столько, что тебя в тюрьму уже никогда не посадят! Машины, шубы, драгоценности – крадут маленькие люди. Большие – крадут электростанции, железные дороги и нефтяные вышки.


Дружба бизнесменов с российской властью практически приравнивается сегодня к официальной лицензии на воровство.

Поэтому американская экономика не держится на двух протезах: нефти и газе, поэтому она никогда не пролетит в трубу: ни в нефтяную, ни в газовую! Тем более, что простые «тупые» американцы в отличие от простых «умных» россиян умеют работать! У них не может быть 15 дней новогодних праздников. А потом еще 15 дней подготовки к китайскому Новому году. Им очень трудно объяснить, что означает выражение «старый новый год», ещё сложнее понять словосочетание «контрольное рождество». А ведь у нас ещё 12 выходных в мае, когда города наши пустеют, и даже в Москве ездишь по улицам, как в 50-ые годы, когда Москва ещё не была столицей Кавказа и Средней

На твоей родине пьют все. Кроме тех, кто бросил, потому что сильно пили раньше. Это не исключает, но подразумевает, что в будущем такие волевые люди запьют еще неистовей.
Любимое развлечение воскресным утром – поход на рынок. Принаряженные хозяйки ведут с собой шумных визгливых детей и краснолицых мужей. И тех, и других страшно оставлять дома одних. Встречая знакомых, пары вступают в диалоги: женщины – о будущих покупках, мужья – о вчерашних потерях. Женщины точно знают, сколько могут потратить сегодня, мужчины пытаются вспомнить, сколько потратили вчера. Тайком от женщин мужики перемигиваются. Так они назначают друг другу неинтимные свидания в рюмочной. Каждый мечтает, что во время покупки продуктов или примерки одежды жена зазевается и он будто бы случайно затеряется в толпе. Это удается единицам, но похмелиться не может никто. Счастливчик, прокравшийся в рюмочную, будет застигнут бдительной супругой еще на подходе к кассе.

Ты не женат, поэтому вы с друзьями спокойно покупаете на рынке пакет из десяти горячих чебуреков, бутылку холодной водки емкостью 0,7 литра и уединяетесь в городском парке, на скамейке среди кустов сирени. Как прекрасно теплое сентябрьское утро! Стопки водки мягко ложатся в желудок на подстилку из чебуреков, дым сигарет струится в прозрачном воздухе, под ногами шуршат желтые листья, друзья толкуют ни о чем, а ты, победивший похмелье, со слезой умиления в который раз показываешь на бюст Горького, и рассказываешь что вот эту кривую надпись «ХУЙ» на белом постаменте ты сам сделал еще до армии губной помадой случайной подружки.

- Домой не хочется совсем
- А пошли в баню?

Общественная баня – место культовое. Нигде больше не услышишь столько мужских сплетен, похабных анекдотов, разговоров о личных успехах и драмах, порнографических рассказов и смелых политических рецептов. Только здесь можно увидеть и посмеяться над тем, что у твоего бывшего трудовика, оказывается, очень маленький хуй, и только здесь, спрятавшись в темном захламленном помещении, разделяющем мужское и женские отделения, можно в юмористических целях подглядеть, как древние, но шустрые бабки без конца намыливают и намывают мохнатые лобки и заросшие подмышки.

- Пиво в баню берем?
- Ага, и водку тоже.

Снова холодная водка, ледяное пиво, копченая скумбрия и свежайший, вкуснейший, хрустящий хлеб, какой умеют печь только в маленьких городках. Жизнь кажется прекрасной, и уже никого не волнует завтрашняя работа. И хочется чтобы этот день тянулся вечно, и хочется чтобы он скорей закончился. Потому что вечером – только недавно появившаяся в ваших краях диковинка. Стриптиз. В течение недели стриптизерши заняты в столице республики, а в воскресенье их привозят в ваш городок. Стриптизеров возить перестали после первого же раза, и вот уже месяц к вам приезжает одна и та же девочка. Безумно милая, из тех, кого хочется обнимать, защищать и вступать в бесплатную половую связь. Надо ли говорить, что ты в нее почти влюблен?

- Ну куда ты собрался опять? Ведь пьяный уже.
- Мам, ну с пацанами договорились в клуб
- Зачем ты эту одежду берешь? Я ее на завтра тебе погладила, на работу, изгадишь все опять
- Да ладно, ни фига с ней не будет..

Хрупкая девушка извивается у шеста в танце, постепенно освобождаясь от одежды. Внезапно ее блузка прилетает тебе на голову, и весь клуб смеется. И ты смеешься. Потому что вдруг вспоминаешь как в детстве вы с одноклассниками играете в сифу, где сифа – половая тряпка, которую нужно пнуть так, чтобы она задела игрока, и тогда он будет водить. На тряпку в процессе еще и плюют, чтоб унизить водящего. И вот водящий так удачно пинает сифу, что она взлетает и случайно падает тебе на голову. А еще ты вспоминаешь, как в армии деды не из твоего батальона пытаются снять с тебя бушлат, расстегнуть не получается, поэтому его тянут через голову, но ты вцепляешься в него изнутри, и тебя бесконечно долго пинают через бушлат. Сапогами по голове. Боятся забить до смерти и уходят ни с чем. Но сегодня все не так. И эта прилетевшая блузка – твое самое сильное эротическое впечатление за последние годы.

- Пойду на улице подышу
-Ага, давай, я пока еще пива закажу

Ты стоишь на крыльце, и вдруг видишь, как она выходит через ту же дверь, что и все посетители. Никем не узнанная, в обычной курточке и голубых джинсах. И ты набираешься смелости и показываешь на стоящее у клуба такси.

- Поехали?
- Поехали.

В такси ты балагуришь, пересказываешь собственную биографию, иногда плюешь на пол, а потом поешь «Белые розы». В общем, пускаешь в ход все свои безотказные приемы покорения женщин. Потом ты тянешься губами к ее губам, и она

«До-ли-на чуд-на-я до-ли-на-а…» - запел мобильник голосом мистера Кредо.
На дисплее его (мобильника) замигало: «Колян звонит».
- Алё!
- Серый, привет! – сказала мобила голосом Коляна.
- Привет, Колян! Куда пропал?
- Да, понимаешь, тут история вышла… - голос Коляна приобрёл вселенскую грусть, что особого оптимизма не внушало. Приятель мой Колян, как говорят специалисты-криминологи, был виктимен. То есть с завидной регулярностью попадал в ситуации, кратко и емко именуемые словом «пиздец». То его приложили по «кукушке» (голове) и спиздили золотые цепь и браслет, пока он находился в астрале. То «ушёл» дорогой мобильник, и мне стоило немалых трудов вычислить его местонахождение, а потом и повязать ворюгу.
Все беды Коляна, как это нетрудно объяснить, происходили от кабака с милым женским названием «Евгения». Там он подвисал регулярно, приглашал и меня, но я благоразумно отказывался, ссылаясь на полный дефолт в кошельке. В этом гадючнике то кто-то давал Коляну пизды, то сам Колян мудохал кого-нибудь.
- «Евгения»? – задал наводящий вопрос я.
- Ага… Понимаешь, позавчера там сидел, встал, и то ли какая-то блядина на пол беспалева наблевала, то ли бухло пролила, короче, упал я… Можно даже сказать, наебнулся, потому как сломал ногу, да затылком приложился об угол стола и вырубился, а в это время официантка шла, и горячий хаш мне на ебало выплеснула, и руки тоже ошпарены… - трагически закончил Колян.
Несмотря на драматичность ситуации, я стал медленно сползать со стула.
Еле удержавшись на нём, я взял себя в руки, и, стараясь не хрюкать в трубку, спросил:
-А как же ты номер-то набирал?
- Голосовой набор, хуле… Ты там у меня как «Сволочь» забит…
Пауза. Колян понял, что спизднул лишнее. Но я не обиделся:
- Ты сейчас где?
- В «травме», в Первой градской…
- Колян, тебе чего привезти? Апельсинов-яблок-минаралки?
- Не-а… Это уже отец с братаном притащили.
- А чего тогда?
- Понимаешь, ебаться хочу! – поделился насущной проблемой Колян. – Очень!
- Дык какую-нить медсестричку бы развёл для удовлетворения своих низменных инстинктов!
- Понимаешь, - голос Коляна был полон неподдельного трагизма. – Здесь они ста-ры-е! И страшные, как моя жизнь! Одна, правда, ничего, но как стал к ней подкатывать, она мне так укол поставила – до сих пор жопа болит!
- Дро… мастурбировать не пробовал?
- Дык говорю же, руки-то ошпарены!
- Мдаааа… Ситуация!
- Серый! – умоляюще так. – А привези мне искусственную пизду, а?
- Чегоооооооооооооо?
- Ну, знаешь, такие… В сексшопах продаются…
- Представь себе, не знаю! Как честный офицер милиции, развратом с резиновыми изделиями не занимаюсь! Ладно, не ссы, чего-нибудь придумаем! Покеда!
* * *
И я задумался. В магазинах разврата и вправду бывать не доводилось. Открыл блокнот и стал набирать заветные телефоны проверенных боевых подруг. Но, вероятно, в этот день пробежал заяц несудьбы: к одной подруге «прискакала красная кавалерия», другая нежила своё тело под ласковыми лучами анталийского солнца, третья скоропостижно вышла замуж, четвёртая просто послала на хуй.
Пришлось звонить корешку-феэсбешнику, тоже Серёге, которого для ясности буду называть Серега-2. Серёга-2 обладал двумя громадными достоинствами: мог выжрать немерянное количество спиртного, а также уболтать кого угодно, хоть Бен Ладена стучать в пользу «Моссада». К недостаткам можно было отнести отсутствие одного глаза, который он, по его словам, потерял в результате попадания вражеского осколка в Чечне, а по моим, более достоверным и заслуживающим доверия сведениям - в результате атаки вражеского куста, когда ночью ломился через заросли в магазин за очередной порцией алкоголесодержащих жидкостей.
- Здорово, подполковник! – рявкнул я, услышав в трубке знакомый басок.
- Здоровей видали!
- Серый, дело есть!
- Излагай!
- Словом, Колян звонил, проблема у него, причём сексуального характера…
- То есть?
- Понимаешь, в больнице лежит, в плане удовлетворения либидо – полный штиль, короче, требует ему пизду искусственную притаранить!
Пауза.
- Охуеть!
- Охуеть-то охуеть, но товарища спасать надо!
Ещё более длинная пауза.
- Хорошо, через час у метро. Хоп?
- Хоп.
* * *
К месту встречи мы подошли практически одновременно, каждый с бутылкой пива.
- И хуле делать? – озвучил повестку дня Серёга-2.
- Это я тебя

С некоторых пор Витек полюбил бывать с родителями в гостях на даче их друзей Самойловых. Ему нравилось все: и запах леса после короткого летнего дождя, и русская баня, и шашлык – непременный атрибут всех дачных поездок. Но больше всего его привлекала жена хозяина дачи, дяди Юры Самойлова – тетя Света. Стройная загорелая брюнетка с томными блядовитыми глазами, небольшой, но крепкой грудью, аппетитной попкой, она была еще в самом соку, и Витек со сладкой тоской бросал на нее тайные взоры, подглядывая в запотевшее окошко бани, стараясь при этом не смотреть на собственную маму. А тетя Света относилась к нему как к ребенку, не догадываясь о том, что в свои 13 Витек уже владел всеми премудростями половой жизни в теории, а 4 месяца назад приступил к практике – начал заниматься онанизмом.

В этот вечер сначала все было как всегда. Ужин, баня, в которой сначала парились женщины, потом Витек с отцом и дядей Юрой, затем снова порядком захмелевшие мама Витька с тетей Светой, а после того, как была выпита четвертая бутылка – парилась каждая супружеская пара по отдельности. Застолье продолжалось заполночь, но в этот раз дядя Юра отрубился раньше обычного, и все начали собираться ко сну, чему Витек был несказанно рад. Во время визитов на дачу к Самойловым он обычно ночевал в предбаннике – считалось, что там теплее. А сегодня, когда его отправили в баню за горячей водой для помывки посуды, на крючке в предбаннике Витек заметил краешек белых трусов. «Тетя Света надела чистые после бани, а ношенные забыла!», - догадался Витек. Вот почему он так сильно ждал ночи.

Витек улегся в предбаннике на своем надувном матрасе, дождался, когда в доме утихнет шум, и стараясь не топать, в темноте скользнул к стене, на которой приметил вожделенные трусы. Так же тихо вернувшись на матрас, он прижал трусы к лицу и начал жадно вдыхать божественный запах тети Светы, напоминающий почему-то смесь аммиака и экскрементов. Это не помешало Витьку испытать небывалое возбуждение. Положив трусы себе на лицо, Витек принялся медленно и плавно поддрачивать член, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не перейти на неистовую дрочку – из своего небольшого опыта он знал, что не следует торопиться в этом деле, если хочешь получить больше удовольствия. Однако долго терпеть Витек не мог – намотав трусы на член, несколькими резкими движениями он достиг наслаждения, кончив прямо в трусы тети Светы, представляя себя носом в ее анусе, а языком во влагалище. Повесив трусы на место, и пытаясь настроить себя на ранний подъем, чтобы утром успеть потешиться еще раз, Витек уснул.

Дядю Юру разбудили похмельный сушняк и небывалый казус – он впервые обоссался по пьяни в сне. Бесцеремонно протопотав мимо мгновенно проснувшегося Витька, он прошел в баню и начал шумно ополаскиваться. Закончив водные процедуры, дядя Юра вышел в предбанник… и начал натягивать успевшие просохнуть за ночь белые трусы, на которые у Витька еще вчера были другие планы.
«Совсем охренел с бодуна», - подумал Витек.
- Дядь Юр, ты чего? Трусы-то бабьи, тетя Света видимо забыла!
- Кого бабьи? Нормальные мужские плавки, это я вчера оставил, после бани чистые надевал. Витек, а ты чего, блюешь? Мне тоже сегодня херово, от шашлыка наверное…

© Бабик

Неудивительно, что когда-то я был маленьким. В то время мы жили в уютной двухкомнатной квартирке у речного вокзала. Родители занимались обустройством своего молодого быта и работой, а в детском садике мне не нравилось. Видимо, поэтому каждые две недели я заболевал очередным ОРВИ, и очень скоро окончательно был передан на воспитание прабабушке и прадедушке

У меня была своя, как её все называли, «маленькая» комната с видом во двор. Смотрел я вниз, только когда болел или по другой причине, не мог отправиться гулять. В такие дни я оставался дома. Игрушек было много, часть из них хранилась в большом ящике, а часть в шифоньере в «большой» комнате. Но недолго, потому что однажды, когда я активно добывал игрушки из нижних отделов шифоньера, сверху упало стекло на мою, может, ещё по молодости не слишком умную, но уже крепкую голову.

В общем, в таком быте у меня никогда бы не возникли мысли об «этом», если бы не один случай. Как-то раз я шёл с дедушкой за ручку на прогулку и учился читать, уже зная, как пишутся слова «Универмаг» и «Продукты», и прочитал на стене в подъезде слово «Секс». Это слово меня сильно заинтересовало, и в вечернем разговоре я поднял взволновавшую меня тему. Ни бабушка с дедушкой, ни даже мама по телефону не смогли мне объяснить его значение, вернее внятно не смогли, просто сказали, что это происходит между мужчинами и женщинами. Иногда.

Однако с тех пор взрослые решили, что раз я поднимаю такие недетские темы, меня можно отпускать гулять во двор одного. Да и спокойно как-то было у нас на улицах.

Куда более приятные воспоминания у меня связаны с видом на окно с другой стороны, со двора. Когда было время обеда, и бабушка забрасывала в кипящую воду только что слепленные пельмешки, она вешала на окно газетку, и все во дворе знали, что мне пора обедать и сразу же кричали об этом. Разве бывает более вкусная еда, чем та, которую готовят специально для нас в детстве?

И вот я бегал, играл, обедал пельмешками, и рос, и вдруг в пять лет неожиданно влюбился. Она была… Я пытаюсь вспомнить, какой же она была, но ни внешность, ни что-то иное не выуживается из памяти. Из моих детских понятий всплывает только слово «красивая». Ну, не мог же я влюбиться в некрасивую девочку! В общем, какой она была, не важно. Её родители так же, как и мои, передали Надю на воспитание бабушке, и она появилась в нашем дворе.

Но влюбился я в неё не сразу, а только после секса. То, что иногда происходит между мужчинами и женщинами, у нас произошло в старой заброшенной голубятне. Мы играли в прятки, и это было далеко не самое плохое место, чтобы спрятаться. Правда, в ящике, предназначенном для хранения корма, на котором сохранилась дверь, способная закрываться, мог поместиться только один. Мы забрались туда всё-таки вдвоём, и, закрывшись, в темноте, среди высохшего комбикорма или птичьего помёта, оказались прижатыми друг к другу настолько сильно, что дышали друг другу, ну, практически в рот, очень часто и возбуждённо после беготни. Нас не нашли, но мы долго не хотели вылезать из нашего укрытия. И хотя в тот раз у меня ничего не вышло, думаю, это был мой первый сексуальный опыт, намного превзошедший последующие по силе эмоционального воздействия.

Секс преследовал нас с Надей около года, он был и в том, как мы раскрашивали книжки, прижавшись друг к другу коленками, плечами и щеками. И в том, что мы нашли воздушные шарики с надписью презерватив на упаковке и долго бегали по двору с ними, а взрослые почему-то прятали взгляды. Но это не могло продолжаться вечно. Я переехал к родителям и почти сразу же изменил Наде.

Когда мне исполнилось шесть лет, меня летом отвезли на дачу. Там я познал продажной плотской любви. В то время, а, кажется, это было лето сразу после смерти Андропова, иностранные жвачки были редкостью. И если у взрослых была своя валюта, булькавшая за стеклом бутылки, то у нас, детей, вкладыш из иностранной резинки мог сподвигнуть иных даже на преступление.

Вкладыша у меня не было. Зато была обёртка от жвачки с символичным, как позже выяснилось, названием «Маха». Юлька была в меня откровенно влюблена. Но признаться в этом в нашем возрасте было бы неудобно. Она избрала другой способ добиться моих чувств. Как-то раз она сказала: «Давай, я покажу тебе письку в обмен на обёртку»…

Некоторое время, я, конечно же, сомневался, так как такая обёртка была только у меня, а девчонок вокруг бегало не так и мало, и у них всех, я подозревал, были… Ну, сами понимаете, какие части тела. Но в итоге детское желание познать мир взяло верх, и я отдал ей обёртку. А в обмен увидел письку! Это было потрясающе! Я даже не догадывался, что это

"Поймали мышА, и ебём неспеша." (Поговорка)

- Ну, сколько еще нам тут вялиться, Хмурый? Пойду хоть тусанусь на морозе, кости разомну.
- Сиди, сказал! Ждем в машине. Паси за подъездом. Еще раз дернешься – я тебе эти кости переломаю.
Тон Хмурого не допускал возражений. Да и весь вид его говорил – с таким спорить, что с трактором бодаться. В натуре – «хмурый».
Его напарник – молодой парень по кличке Штемп, раздраженно мотнул головой и в который раз закурил. Увидев, как глянул на него некурящий Хмурый, чуть приоткрыл окно и выпустил дым в морозный воздух.
- Да… Четвертый час сидим. – Штемп снова затянулся. – А вот у меня прикол был как-то по жизни! Сидим мы так с пацанами…
- Помолчи! Твое дело – клиента пасти. Упустишь – Граф тебя за яйца подвесит.
- Да? А тебя? Не подвесит?
- Меня – нет. Я – водила. Привез, увез.
- Водила… Не больно разговорчивый ты для водилы. Дал бог подельничка на Новый год… Рассказал бы тогда сам чего. А то, в натуре, скучно. Не празднично. И этот штемп еще где-то отморозился…
- Что тебе рассказать?
- Да что хочешь! Чтобы время побыстрей бежало. Сказку хоть, какую. Гы! Новогоднюю. Я в детстве жуть как сказки любил слушать. Я с бабкой жил. Бывало, бабка моя…
- Сказку? – Неожиданно перебил его Хмурый – А что, расскажу.
- Да ну? Ну, давай, трави. Только я их столько от бабки своей слышал.
- Эту не слышал.
- Ты что, в натуре расскажешь сказку? Ну ты, Хмурый , прикольный штемп! Никогда не знаю, что от тебя ждать.
- Так что, рассказывать?
- Валяй, трави.
- Короче. Жил пацанчик. Ну, понятно, не один – с паханом, матушкой. Жили не мармеладно, батя бухал конкретно. Матушку бил по пьяне, пацана гонял. Туда-сюда, короче – сел. Откинулся, а дома – хуже, чем в камере. Из мебели – шконка, стол и табуретка. Пацан подрос, скоро в школу пойдет, а жена совсем никакая, вот-вот крякнет.
- Нихрена у тебя сказки, Хмурый. Андерсен, в натуре.
- Короче, мужик понял что дела стремные, кинулся жену спасать. Не бухает, на работу устроился грузчиком – больше никуда не берут после зоны. Да сосед – завмаг, помог. Бабок на врачей угробил немеренно, поназанимал, братва подогрела . Только без понту все. Померла жена.
Остался он один с пацаненком. Похоронил жену, забухал с горя. Очнулся – два месяца пробухал. Дома – шаром покати. Пацана то соседи подкормят, то на улице выпросить что. Бутылки собирать научился, сдавать.
Сел мужик в хате пустой, глянул вокруг – схватился за голову и завыл в голос. А сынишка подошел к нему, обнял и говорит: «Не плачь, бать! Сегодня ж праздник. Новый год». А дома-то нету ни хрена. Ну, мужик говорит: «Все сынок, я теперь в завязке наглухо. Будем с тобой жить по-людски». Пошел, надыбал где-то буханку хлеба, кусок колбасы и пацану бутылку лимонада и мандарин. И подарок пацану принес – варежку старую, а в ней мыша.
- Мыша?
- Ну, мышонка. Маленького такого. Пацанчик обрадовался. В натуре – настоящий Новый год! С паханом, с подарком и даже с лимонадом. А утром мусора пришли. Пахан, оказывается, весь хавчик праздничный у бабки какой-то на улице отобрал. Его снова закрыли.
- А пацан?
- Пацан под шконкой сныкался, его мусора не заметили. Пахану новый срок. А пацаненок сидит вдвоем с мышом, буханку хлеба делят. В детдом неохота. Наслушался рассказов, знал – вилы там. Но жрать нечего. А он последние крошки мышу отдает. Заснул. Просыпается, глядь – а на полу червонец! Пацанчик даже не поверил сначала, думал – сон. Потом все ж поднялся, взял чирик в руке, а он – в натуре, настоящий.
- Ничего себе, тема! Ну-ну! Дальше то что?
- А дальше ништяк. Пошел пацан, купил хавки, пожрал от пуза. Утром просыпается, а на полу снова червонец. Пацан в чудеса не верил с рождения и решил вычислить, откуда такой приход ему. Всю ночь не спал, а под утро мышь убежал. Возвращается – червонец тащит.
- Ого! Так мышь этот волшебный, типа, был?!
- Ну, типа того. Короче, стал тот мышь ему каждый день по червонцу тягать. Пацан зажил нормально. Соседи смотрят – что за дела? Откуда семилетний пацаненок бабки берет? А он мурый мальчонка был, задвинул им такую тему. Типа тетка помогает, сестра пахановская. Те смотрят – в натуре, приходит тетка, нормальная, не буцалка. Глухонемая только. Но пацана понимает. Пацан сыт, обут, одет. В хате мебель стала появляться. Видно, что все под присмотром. А это и не тетка была.

Иногда случается такая хуйня – живёшь, живёшь, а потом бац! Вспомнишь чего. Слова дурацкой песенки про ежа, приёмные дни нарколога, лицо Жанны Фриске или народное средство от гонореи. Это как светофор. Идешь на красный, а думаешь о зелёном. Отдельные моменты жизни ржавыми якорями лежат на захламлённом дне нашей памяти и иногда вопреки законам Архимеда всплывают как говно. А ты думай, во благо это или во вред? Ну да хуй с ним. Просто бежал я намедни за автобусом и вспомнил как когда-то, в период молодой печени бегал не за автобусом а иначе. Как? Да вот сейчас и расскажу.

Может, кто помнит, когда-то в парках были танцплощадки. Такие круглые загоны из деревянных брусов с бабками – билетершами и вокально-инструментальным ансамблем. Ансамбли эти были значимее, чем народные артисты и уж тем более круче, чем певец Тимати. Их знали в лицо и играли они на гитарах социалистического лагеря. Это надо было уметь. Любой современный лабух иль там Дима Белан сможет взять два аккорда на Фендере, что бы поймать тональность. А раньше о такой хуйне никто и не думал. ВИА районного масштаба ебашили драйв, смутно догадываясь, что Хендрикс был бы ими доволен, если бы играл на тех же «дровах» что и они. Да ладно, ближе к теме, а то ностальгические сопли можно размазывать по бумаге долго, а у читателя время тикает.
Короче, на танцы ходили пацаны и девки. Слово «быдло» тогда не знали и потому все жили легко и непринуждённо. То есть ходили на танцы и делали красиво. Сейчас в гоп-клубах «убитый» намертво ди-джей крутит ручки своего патефона и, поддерживая спадающие наушники, поливает «кислотой» поколение «Ягуара». А хуле, звёзды танцпола, стробоскопы и сканеры, суб-басы и Dram`&`Bassы, адреналин и тек-тоник. Вечеринка, блядь.
А тут 70% музыки советских композиторов и сумочки на полу. И вокруг этих сумочек танцуют молодые люди, не отягощенные курсом доллара. Честно говоря, он им вообще был похуй, этот доллар. Бля, опять отвлёкся.

Заебались мы с друганом Олежкой играть в карты и цапать за джинсы (у кого на жопе «Рила», тот похож не крокодила) дворовых девчонок. Решили мы сходить на танцы и увидеть новые горизонты. Конечно, там реально можно было получит по еблу, но это того стоило. Драки на танцплощадке и вне её – дело тупо традиционное. Если ебашиться один на один, то тут хуле, всё ясно и романтики нет априори. А вот когда кодлой от ограды к ограде – это пиршество Марса. Трещат цветные рубахи с длинными воротниками, визжат девки, лязгают зубы. Ведь на танцплощадку приходят люди с чужих районов и готовые к конфликту. Ну, я ж говорил - традиция. Ебал я эти традиции, честно говоря. Но на танцы мы всё же пошли, хоть и возраст не позволял выёбываться перед сценой и местными полководцами.
И вот гитарист Санёк делает своё соло, а потные, горячие тела совершают ритуалы советского Вуду. И мы, с Олежкой, выбрав таки девчонок, стреляем глазами как бы мимо, вскользь, типа похуй. А нет, не похуй. Кадрить девчонок, не снимать тёлок - вещи далёкие как созвездие Гончих Псов. Сейчас за «косяк» и баночку «Rash» можно выебать гламурную лохушку за третьей колонной справа от бара, а тогда за полупоцелуй надо было совершить, такие подвиги, что любой президент может спокойно давать тебе звезду Героя или льготный проездной билет.
Короче, кружимся мы как волки вокруг деревенского почтальона, перед двумя плотными, длинноволосыми гражданками в светлых, коротких, кримпленовых платьях. Сестры что ли? Не, нихуя не сёстры, просто мода такая. Да хуле нам мода, тут надо на танец пригласить, и что б тебя нахуй мягко не послали. Первым пошёл Олежка. Бля, прокатило! Он уже под Юрия Антонова медленно так ведёт свою жертву к романтической прогулке «до дома».

А, ебать тот паровоз, была не была. Я, как мне казалось независимой походкой, рулю к большеглазой девчонке с чувственным полуоткрытием рта. Красивая. По крайней мере, я в то время так думал. Ведь ещё не было Шакиры и группы ВИА ГРА. Только ВИА. Музыка льётся, пизженные с соседней стройки прожекторы с цветными стёклами мигают, а девушка почувствовала, что сейчас к ней доебутся на предмет потанцевать и прижаться. Они сволочи всегда это чувствуют, даже если ты не прёшь как конь по жнивью в поисках клевера.
А я пёр. Как актер Леонид Куравлёв с приспущенными глазами и в новых брюках.
- Можно вас? – задаю я единственно правильный вопрос.
- А пивом угостишь? – сказала бы современная сучка с мятной жвачкой на губе. Фу, блядь!
А вот тогда, она (одна на всю танцплощадку) просто чуть приподняла не исколотые «винтом», загорелые руки и я так же молча привлёк её к животу. Мы кружимся в танце, как там у классиков говорится. В ритме чуть

Когда я учился в школе, я был маленьким. В смысле по росту. Я щаз-то нихуя не Иван Ургонт, но тогда был прямо пиздец какой мелкий пигмей. Стоял предпоследним в строю на физре. Ниже меня был только Гена Сапожников. Но он был футболист, ноги кривые. Может, если бы он ноги выпрямил, то и повыше меня был бы.
Другой на моем месте бы переживал там, истерики родителям закатывал, мол, на хуя вы меня гоблена такого родили, да хуле ж вы на витамине Дэ экономили, скоты? Может бы даже о суицыде думал бы, хуй его знает.
Но мне на этот факт было перманентно насрать. Никакого дискамфорта я не испытывал и даже периодическе пиздил Юру Захарова, который был почти самый высокий в классе. Выше него был только Саша Кулиев, но его я не пиздел. Он все-таки штангист, сцал я его пиздить, нуиво на хуй.
Кстати, у маленького роста были и преимущества. Учителя в младших классах относились ко мне снисходительней, чем к тем, кто акселерат был. Типа, ну хуле с него взять, он же маленький. Короче, пастулат о том, што маленькая собачка всю жизнь щенок, действовал безукоризненно.
Я вообще заметил, што чем ниже был ребеног, тем чаще у него зашкаливала шкала борзометра. Вот, Серега Плющ, помню, ебануцца какой шкет был, форменным образом, злой карлек. А в еблет вцеплялся любому по первому зову, тока в путь.
И наоборот, помню Олег такой у нас во дворе жил. Ростом в одиннадцать лет наверное под метр восемьсят, а гонял я его вокруг дома подсрачнеками, как Хиденг Оршавена. А он только плакал и соплю на ибальнек наматывал на бегу.
Ну, про рост,это я так, к слову. Комплекс Наполеона никто не отменял.
Я про другое хочю рассказать.
Учился у нас в классе Андрей Ковалев. Вот жэж человек с бульвара капуцынов,явамговорю.
В учебе абсолютный йебоклак. Оценке выше двойки удивлялся безмерно и отмечал день, в который ее получил, в календаре.
Зато рисовал ояибу. Пацану одинадцать лет,а всякие рембрандты и кукрыниксы сосут с проглотом. Феномен, бля буду.
Но способность рисовать, пожалуй, была единственным его талантом. Коммуникативно Андруша был ущербен, поэтому имел славу местного едеота и иногда отгребал дружеских пездофф от любящих одноклассников за беспросветный долбоебизм.
И вот однажды, мой друг и сосед по парте Вова заметил, што сразу после последнего урока, этот самый Андрэй кудато очень быстро съябываецца. Причем настолько молниеносно, сцуко, што Вова даже не успевал ему пиздюлину выписать на дорожку. Вот и решил он узнать што за на хуй такой, што за дела могут быть у имбецыла, когда у нормальных пацанов особых дел и нет ни хуя. Нипорядок, короче.
Ну, и проследил.
-Короче, я выяснил, этот долбень обморочный гнездо себе вьет.
-Какое гнездо,бля? Ебанулся штоль?
-Ну, ебанулся он, предположем, еще до рождения, но гнездо я сам видел. Вчера проследил куда это наш аист летает,а аист блядь гнездо в соседнем дворе свил, блядь. Скоро птенцов высижывать будет.
-Блядь, Тюря (это Вовина погремуха такая была), нихуя я не понимаю, ты про какое такое гнездо?
Короче, приводит меня Вова на соседний двор. А там, вдользаборчека заросли такие нихуевые, отделяют заросли несколько разобранных гаражей. Хуй кто туда вообще ходит. Разве што олкашня какаянибудь боярышнека попить и плечевке случайной сардель присунуть.
А в смом конце этого острова сокровищ,блядь, стоит дерево. Старое, дуб или не дуб, не помню. Ну, пусть будет дуб. И вот на этом самом дубе наш Андрэйка соорудил нечто похожее на блиндаж.
Кстате, качественно соорудил, прямо Геккельберри Финн обосцался бы от зависти. А может и не обосцался, а даже обосрался.
А позади ствола этого дуба прислонена лестница самодельная, типа спрятана, хуй найдешь.
Ну, мы, естественно, в этот блиндаж залезли. А там третьяковская галерея и лувр в одном помещении. Все стенки и потолок завешаны картинами неизвестного художнека Андрушы Ковалева. И все бы ничего, но на этих картинах сплошняком голые бабы в разных интимных жизненных ситуациях. Одна шлагбаум подняла, пысю наружу показывает, вот,мол, посмотрите. Вторая форшмачет чей-то хуй. Чей непонятно, потому как хозяин органа изображен не был. Третья сисло развесила.Четвертая в позе бегущего егиептянина запечетлена и булки призывно раздвигает клешнями. Одним словом уголок юного дрочера.
-Ах тыж эротоман, блядь!- заорал Вова- это ж надо, в тихом омуте таланты какие водяцца. Прямо все натурально изобразил,цобако. Ни стыда ни совести. И што я должен теперь этой похотью любовацца? Это ж какой удар для децкой психики.
А сам ржот и картинке так внимательно разглядывает.
- Да уж- говорю я - Настоящего маньяка родина вырастила, устроил,понимаешь вертеп разврата. Давай на хуй эти картинке заберем?
-Я б забрал. Только нести куда? Родаки найдут пизды дадут- разумно ответил Вова.

Он и Она (История любви)

Данный рассказ написан камрадом Yan4ello,я всего лишь предложил идею. Так, что не судите строго, тем более соавторство это очень редкий, трудоемкий, но в то же время интересный процесс.

***

Она уткнулась своим мокрым, покрытым инеем носом в его дрожащее ухо. Это была первая зима, распахнувшая перед ними свои ледяные объятья когда они оказались на улице.
Их хозяин, высохший, седой старик, привычно потрепав их по холкам перед сном, позволил им лечь у кровати. А утром уже не проснулся.
Практически сразу после похорон в его квартиру вселились какие-то дальние родственники, а собак выгнали на улицу. Два взрослых «За!» и одно детское «Против…». Победило большинство.
Еще вчера было все: теплый угол у батареи, гарантированная миска с костями, ласковые руки старого хозяина и лень… бесконечная, нашептывающая сонные слова колыбельной, лень…
А уже сегодня им пришлось знакомиться с развороченными мусорными баками, с кучами объедков. Пока он, брезгливо сморщив нос, выискивал в вонючих отходах хоть что-то съедобное, она воровато озиралась вокруг – каждая помойка была чужой территорией, на которой наглых новичков не ждали.
Они нарушали законы улиц, спасаясь от голода. За это приходилось платить высокую цену: вчера на него, еще недавно домашнего холеного любимца, набросились трое взбесившихся от мороза и голода, поджарых и грязных уличных псов. Щелкая острыми как бритва зубами, страшно рыча, они обступили его с трех сторон.
Она попробовала слизать замерзшую кровь, пропитавшую шерсть, с его занесенного снегом бока – язык не слушался, заледеневшая кровавая корка противными мелкими ранами резала его. Началась сильная, злая метель. Ветер подхватывал снежинки, нося их по улицам в бешеном танце, глухо, замогильно завывая в качестве аккомпаниемента. Снежные вихри плясали в свете фонарей, влетали в подворотню, играя в дикую чехарду. Он видел это представление из-под полуопущенных век. Ему вдруг стало тепло, сыто, радостно. «Вот что люди чувствуют, говоря о Счастье…» - промелькнуло в его собачьем мозгу. Он глубоко вздохнул, раздувая любопытные снежинки, и все вокруг расплылось в нелепом мутном черно-белом пятне.
Она опять уткнулась в его холодную шерсть своим носом, но он никак на это не отреагировал. Тихо заскулив, она поднялась, чтобы прижаться к нему еще сильнее, отдавая ему последнее тепло. Заиндевевшие лапы не слушались ее, безвольно скользили, разъезжались на ледовом насте, занесенном вечерним снегопадом. Поведя носом по ветру, глядя куда-то вдаль слезящимися от холода глазами, она завыла свой непонятный людям собачий реквием.

За ночь снег припорошил два околевших собачьих тела, которые, словно молодые влюбленные, лежали вплотную, обняв друг друга промерзшими лапами, соединившись в прощальных объятьях верности. Глаза у них были открытыми, и, казалось, весь окружающий мир отражался в этих глазах…
Спешащий на работу прохожий, спрятав подбородок в шарф, бежал мимо. Краем глаза он заметил, как в снегу слева от него, что-то ярко, ослепительно блеснуло на утреннем солнце. Он заинтересованно подошел поближе и нагнулся, стараясь не глядеть на околевших животных. С минуту он внимательно разглядывал предмет своего любопытства, потом досадливо плюнул и, опять спрятав подбородок в теплый вязаный шарф, засеменил дальше.
На снегу блестели замерзшие собачьи слезы, кричащие своим сиянием всему миру. Но мир был глух.

У мира были проблемы и поважнее…

©Yan4ello & © Дженибек

Аня растила сына одна. Когда малышу исполнилось пять лет, он начал задавать вопросы про папу. Ей не пришлось ему врать, она честно и откровенно сказала, что Вадим, папа Сани, был милиционером и погиб на задании. Правда, она не рассказывала Сашке, что его отец был застрелен шальной пулей, которая могла попасть в такого же мальчугана как сын. Какой-то алкаш в момент очередной «бытовухи» вытащил из шкафа ружье, застрелил в упор жену, а потом открыл окно и, периодически прикладываясь к горлышку «роднульки», начал пьяную пальбу по живым мишеням во дворе. Прибывшая опергруппа быстро нашла участкового, прячущегося от пуль за углом дома, совместно решалось, как разбираться с ситуацией. Неожиданно, несмотря на предупреждение жильцов, открылась дверь соседнего с дебоширом подъезда, оттуда выкатился мальчуган и побежал детскими шажками к площадке. Вадим, недолго думая, рванул, матерясь, ему наперерез и поймал пулю, которая должна была прервать толком и не начавшуюся жизнь мальчонки.
Алкоголика скрутили, надавали по почкам, посадили. Аня осталась с годовалым сыном одна.
Что делать дальше она не знала. Правда, когда она, рыдая, уткнулась отцу покойного мужа в плечо, то он, хмуря кустистые брови, сказал: «Дочка, не бойся, одну мы тебя не оставим. Ты смотри за Сашкой, мы присмотрим за тобой».
Сашка, несмотря на «безотцовщину», рос спокойным, смышленым ребенком. Бывали детские драки во дворе, шалости в садике, но и соседи, и воспитатели, понимая ситуацию Ани, на мальчика не ругались.


-Мам, а кто раздувает звезды? – однажды серьезно спросил он ее, когда она укладывала его спать. Перед сном он не любил слушать сказки, считая себя уже взрослым для этого. Он засыпал, глазея на звездное небо за окном, разглядывая причудливые рисунки, образованные созвездиями, улыбаясь, когда звезды ему подмигивали.
-Сынуль, как это кто? – слегка опешила Аня, - никто не задувает. А чего ты спросил?
-Моей звездочки сегодня не видно. А вчера, позавчера, позапозапоза….. в общем, всегда она видна была. Наверное, она погасла, надо раздуть как костер, а то умрет… - грустно произнес Саня, глядя на маму сонными глазенками.
- Родной мой, она не погасла, она просто легла спать, а завтра проснется, - придумала Аня, - так что, давай-ка и ты баиньки.
Саня вздохнул, повернулся к стенке и, уже засыпая, пробормотал:
-Спокойной ночи, мамуль….


С утра Анюта завезла Сашку в садик и поехала на работу. Как всегда беготня, заявки, разрывающийся телефон, злые и нетерпеливые водители – обычные будни логиста, оператора по заявкам.
После обеда коллега позвала Аню к телефону.
-Там тебе из садика звонят… - растерянно пробормотала она, уставившись на Аню.
-Анна Владимировна, голубушка, - затараторила воспитательница Сани, - беда! Сашеньку машина сбила, увезли в «тройку», он за мячом на дорогу выскочил, я даже заметить не успела….
Трубка с громким стуком ударилась о пол. Аня в панике заметалась по кабинету, потом, схватив сумку и кофту, кинулась к выходу.


Сердце выпрыгивало из груди от страха, кровь билась в висках, все ускоряя ритм. Аня всю дорогу кричала на водителей, не уступающих ей дорогу. Они орали вслед что-то ругательное, но ей было не до этого.
Самое интересное, что слез не было – грудь от испуга сжало так, что плакать было невозможно.
Аня вбежала в приемный покой третьей больницы и рванулась к регистратуре. После минут пяти нерасторопных поисков, седая, ворчливая регистраторша нашла данные Саши. По коридору отделения реанимации Аня неслась так, что сломала каблук, но, не обращая на это внимания, заковыляла дальше, пока ее не ухватил за плечи высокий врач в белом халате и в маске.
- Девушка, вы куда? Тут реанимация, вы понимаете?
-Сын… у меня здесь сын… Сашенька… - пытаясь отдышаться и глотая слова, затараторила Аня.
- Возраст? Пять? К нему нельзя, он… его спасают, девушка.
-Как!? От чего!? – схватила врача за лацкан халата Анюта.
-Множественные переломы, серьезная черепно-мозговая травма, возможны повреждения внутренних органов. Мне, наверное, не стоит об этом сейчас говорить, но… как вас зовут? Аня? Давайте без иллюзий, Аня. Мы за него боремся. У вас есть с кем тут побыть? Звоните, зовите. Держитесь. – врач мягко сжал плечо девушки и быстрым шагом направился в палату, над входом в которую тускло горела красная лампа.
Отец Вадима примчался в больницу через пятнадцать минут после звонка Ани. Они просидели в обнимку на скамье в коридоре до вечера – она ревела, наконец-то дав волю слезам, он ее успокаивал, гладя по голове и шепча теплые слова надежды.

Иногда по ночам Василий Семёныч кричал во сне. Могучий и тоскливый звук, порождаемый непонятно каким органом высохшего тела, метался по квартире, отскакивал от стен, усиливался собственным эхом и, ворвавшись в комнату постояльцев, заставлял моего соседа Ромку и меня вздрагивать и просыпаться. Что именно Семёныч кричал, мы разобрать не могли. Жуткие вопли вскоре стихали. Но однажды Василий Семёныч устроил концерт минут на двадцать и останавливаться, похоже, не собирался.

Первым не выдержал Ромка.
- Как же достал этот алкаш! Воет и воет. Пошли разбудим его, а?

Мы соскочили с кроватей и пошлёпали босыми ногами в комнату хозяина квартиры. Семёныч лежал на спине, закрытый до подбородка одеялом. Невероятные усы рассекали подушку строго напополам. В свете луны узкое лицо, обычно жёлтое и морщинистое, казалось бледным, абсолютно спокойным и даже почти благородным. Мне вспомнилась иллюстрация из книги, изображавшая мёртвого Дон Кихота.
- Кажись, перестал, - шёпотом сказал Ромка.

В ту же секунду оба уса подпрыгнули вверх, приняв положение «без десяти два», и Семёныч исторг трубный стон, от которого у нас с Ромкой подкосились ноги и стало нехорошо на душе.
- Феляаа! – Мой слух с трудом выковыривал непривычные звукосочетания из вязкого, как смола, баса. – Фелькааа!
Я протянул руку, чтобы потрясти дядю Василия за плечо, но не успел.
- Офелия! – новая рулада едве не повалила меня на пол. – Офелия! Где ты, ёб твою маааать!! Офелияааа!!
Мы с Ромкой переглянулись.
- Гамлет, блин, - хихикнул приятель.

Любопытство прогнало сон. Мы постояли над Семёнычем несколько минут, ожидая, не начнёт ли железнодорожный слесарь Василий Семёныч призывать Джульетту или Дездемону, но напрасно. Семёныч издал ещё два или три стона, уже более привычным уху тембром, перевернулся на бок и затих. Представление закончилось.

Следующим вечером Ромка спросил Семёныча:
- Дядь Василий, а чё это вы по ночам так орёте? Спать невозможно.
- Ору? Я? – загудел сконфуженный Семёныч. – Ну, извиняюсь, паря. Ревматизм у меня. Ноги ноют, особливо в холоде. Ну, я в мастерской грелку себе электрическую заебенил, ставлю в ноги на ночь. Бывает, выпимши реостат-то лишку перекручу, ну меня жар и хуярит по пяткам. А проснуться не могу... По утру все ноги в пузырях...
- Прямо как в аду, - сказал я, поежившись.
- А хули, ад и есть, - согласился Семёныч.

Самодельная грелка, истязавшая дядю Василия по ночам, была одним из двух продуктов его электрического гения, обнаруженных мной в квартире. Вторым продуктом был унитаз. Точнее, не весь унитаз полностью, а его сидение. Мягкое, упругое, обшитое телячьей кожей, оно было чрезвычайно удобно. А главное, повернув тумблер, вмонтированный Семёнычем в стенку туалета, сидящий мог включить обогрев. Температуру Семёныч отрегулировал идеально, и вставать с унитаза не хотелось.

Подобное сибаритство плохо сочетались с суровой наружностью и лексиконом Василия Семёныча. В конце концов, я не выдержал и спросил, что подвигло его на дизайн и постройку.

- Да я ж не для себя, – оправдывался дядя Василий. – Мне на хуй такой сральник не нужен. Об мою жопу орехи колоть можно.
- А для кого тогда, дядя Василий?
- Так это...для Офелии..., - сказал Семёныч, помрачнев.

Снова услышав это имя, я вздрогнул. Ромка очень пристально смотрел на Семёныча.
- Для какой... Офелии.... дядя Василий? – медленно произнёс мой приятель.
- Какой, какой... для Фели... Офелии Тимофеевны покойницы... жены моей.
Отчество Офелии меня обрадовало: главное, что не Полониевна.

- Так у вас, дядя Василий, жена была? – спросил Роман, округлив глаза.
Простая мысль, что Семёныч за шесть десятков лет жизни мог успеть, как большинство людей, жениться, не приходила нам в голову.

- Сорок годов без малого...
Семёныч встал, подошел к стене и снял с неё небольшую фотографию, которую я раньше не замечал. Она совершенно затерялась среди табуна аляповатых разноцветных лошадей, нарисованных Витькой, странным братом дяди Василия.

- Вот, - Семёныч протянул нам карточку в резной рамке.
С фотографии смотрела немолодая женщина, с крестьянским широким носом и скорбно сжатыми губами.
- Аааа, - неопределённо протянул Ромка. Я промолчал.
Семёныч около минуты смотрел на портрет, потом осторожно стёр со стекла пыль, повесил фотографию на место и закурил.

- Тесть мой ветеринарный фельдшер был в колхозе. Учёный хуй, книжки читал. Вот и выебнулся, назвал дочку Офелией, - усмехнулся Семёныч. – А сестру её – ту вообще Бианкой, прости господи.

Одна загадка разрешилась, но оставалась вторая. И её тут же озвучил мой

Жил был паренёк такой по имени, а точнее по погонялу Пиша. Это производное такое замысловатое от имени и фамилии. В школе учился хорошо, не пил не курил. Ну максимум пиво и то классе в одиннадцатом только начал. Как известно кто поздно начинает тот…И поступил Пиша в институт, группа подобралась боевая. Хуярить синюю начали прям с посвящения и до второго курса, пока Пишу не выпиздили с треском и документами. Выпиздить то выпиздили, а привычка бухать осталась. Да и курить начал - сигареты тока, шмаль не уважал. Истинный колдырь.
Бухать он начал не то что бы в тёмную, но сильно. И причём водку не любил, а ужирался в основном пивом крепким. Балтика № 9 была тогда его топовой версией алкоголя. Бухал, бухал и нихуя больше не делал. А бабусики то имеют такое охуенно подлое свойство заканчиваться. Когда у Пишы заканчивались бабосики он замечал у себя непомерную тягу к клиптомании, а если выражаться научным языком - тянуло его что-нибудь спиздить. И пиздил он в основном свой любимый алкоголь – пиво.
Схема была простая : Подходит уже слегка пьяный Пиша к киоску (трезвый он это делать стремался, да и редко бывал в этом состоянии), держа в руках рублей триста четыреста и начинает набирать. Пива мне бля и чипсов и орешков и ещё пива и побыстрее, а то такси ждёт. И в пакет мне всё это сложите. А коронной фразой было (когда всё уже сложено в пакет, а пакет обычно ставился недалеко от окошка) - дайте как мне ещё и бочку выдержанное!!! (креплёная золотая бочка- редкостная гадость). И бля почему то почти во всех киосках эта бочка выдержанная хранилась в самом заебённом углу. Продавец отворачивался, тянулся за пивом - Пиша в это время хватал пакет, и ебашил что есть мочи в какие нибудь дворы по соседству. Так как по началу он выбирал только продавцов женщин в качестве своих жертв да и к тому же обладал совсем не хуйственной скоростью-благо занятия в секции лёгкой атлетики в школе не прошли даром. А случайные свидетели происшествия тоже ебали в рот догонять Пишу даже не смотря на дикие вопли продавщиц из их форточек, так как забежав в наши не самые светлые дворы рисковали выхватить по ебальничку и тоже чего-нибудь лишиться. Времена тогда такие были.

Вообщем втянуло Пишу это дело. Мало того что со временем он начал пиздить про запас и ходить вечером в киоски как на работу, так он ещё и начал хуярить некоторые киоски по второму кругу. А по большой пьяни начал покушаться и на киоски с продавцами мужиками. Но мужики не бабы и из киосков выбегали - догнать правда получилось только у одного. Зато это мужик легкоатлет так уебал Пише с пыра по жопе, что тот выронил пакет с награбленным и потом неделю не мог сидеть. Но съебаться всё таки умудрился. После примерно двух месяцев похождений Пишы все киоскёры района начали требовать сначала деньги а потом отдавали стулья. Подходишь в киоск и открываешь как бы мини счёт - полжил сто рублей и набираешь на них. Набрал, ещё сто положил и дальше продолжаешь затарку.

Тем временем Пиша смекнул, что с его наглым еблом стало опасно передвигаться по району, да и ребята с военкомата стали всё настойчивей предлагать сходить отдать долг родине. Он находит себе дефку и переезжает к ней жить на другой край города. Там ебашит ещё пару киосков и типо берётся за ум. Устраивается на работу на какую то текстильную фабрику то ли грузчиком то ли кладовым и начинает строить планы на жизнь.
Хуй там. Друзей решил навестить - на родной район приехал, с дефкой. Первую зарплату получил, важный такой - всех угощает. Ну нахуярились все как свиньи. Дефка уговаривает его кандыбать домой. Кое как Пиша соглашается. Приходят на остановку – а на ней тот самый киоск находиться, с тем самым мужиком, который пару месяцев назад пендаля выписал Пише. Говорит дефке своей – пивка мол хочу пойдём купим. И правда купить хотел…А мужик то Пишыну харю хорошо видать запомнил. Пиша запомнил тока ногу. И вообще он был пьяный и ему было на всё похуй. Заказывает Пиша две бутылочки пива, даёт денег - а мужик и говорит возьмите. Там мини прилавочек такой металлический из двух уголков и куска листа сваренный - ну чтобы удобней было товар подавать. Засовывает вообщем Пиша руки в форточку, берёт пиво и ощущает на правом запястье холодное прикосновение металла. Щелчок. Секунда. Ещё щелчок. Так и не отпуская пиво Пиша охуевшими глазами наблюдает как его правая рука оказывается прикована к прилавочку наручниками. Пиша начинает орать благим матом на этого мужика, так и непонимая что это за мужик и нахуя он Пишу приковал. Дефка стоит в ахуе, дар речи потерян. Мужик не спеша одевает курточку, выходит на улицу и начинает обходить Пишу с тыла. Пиша хоть и пьяный, однако понимает весь манёвр и начинает отбрыкиваться ногами и пытаться отмахнуться свободной левой рукой. Разбег. И с криком “Попался пидар!!!!” мужик наносит сокрушительный пинок всё с того же пыра всё в ту же жопу. Пиша

Мой кот Альф, которому восемь лет, обожает сидеть на мониторе. Бросишь взгляд чуть выше экрана и встретишься с его зелеными глазами. Внимательно смотрит, что я там набираю. Звук клавиш явно его раздражает.
- Чего уставился? – спрашиваю его иногда, - Сказал бы что-нибудь, разговорились бы, пивка попили…
А он лишь поворчит что-то по-кошачьи и отвернется…
Проснулся я ночью оттого, что кто-то теребит мою руку. Медленно открываю глаза и вижу огромные глаза Альфа.
- Че дрыхнешь? Вставай давай, на крышу пойдем.
Я моментально вскочил и уставился на него. Мурашки по спине. Такой большой, лохматый и разговаривает!!! С минуту смотрели друг другу глаза в глаза, и тут, неожиданно, вероломно, с размаху, он врезал мне лапой в пах. Жуткая боль согнула пополам, но прояснила мозги.
- Ты чего, охренел совсем, котяра драный?!
- О! Очнулся, наконец!- прорычал он довольно, - А помнишь, Хозяин, ты щелкнул мне ногтем по яйцам в прошлую пятницу, когда бухой был? Мне тоже было больно.
- Так я же шутя!
- Я тоже пошутил, - ответил он и хитро улыбнулся,- давай одевайся, я уже готов.
И стал огромным красным языком энергично облизывать свою шерсть.
Я быстренько оделся, закрыл на ключ дверь квартиры, и мы стали подниматься вверх по лестнице подъезда. Темень ужасная, я постоянно куда-то натыкался и на что-то наступал. Лишь Альф шел мягко и уверенно.
- Открывай люк! – скомандовал он, - Васька, сука, алкаш с третьей квартиры лаз забил фанерой. Месяц уже на крыше не был. А нам, котам, без крыши нельзя.
Он еще что-то ворчал, а я, пыхтя, еле вытолкнул его наружу.
Кто не был на крыше летом в июне, тот многое потерял. Где-то в районе Азино забрезжил рассвет. Легкий прохладный ветерок бодрил и отогнал остатки сна прочь.
- Иди ко мне, Хозяин, мерзнешь, наверное.
Альф мощной лапой прижал меня к себе. Теплая, мягкая шерсть сразу согрела.
Мы сидели в обнимку на пропахшей битумом крыше и встречали рассвет. Он потихоньку и сладко мурлыкал и не отрывал взгляда от горизонта.
И вот, вспышки золотых лучей. Один, второй и Солнце медленно и грузно стало выкатываться на горизонт. Потрясающе! Тут же защебетали птички. Где-то внизу проскрежетал трамвай. Город оживал на глазах. Сорока деловито прошлась по краешку бордюра, искоса на нас поглядывая.
- Вот видишь, друг, только ради этого стоит жить! – сказа Альф и похлопал меня по плечу.
Проснулся я оттого, что Альф легонько царапал мне голову. Опять явился ночью и улегся на подушку поверх мой головы. Я улыбнулся, вспомнив сон, и потрепал его за уши.
-Пошли, ворчун, напою тебя молоком!
В тот же день я выдрал щит, которым был заколочен кошачий лаз на крышу.
Коты должны бывать на крыше.
© Фарит Нугуманов aka Strannik440

В квартире Василия завелся поэт. Ему задолго до этого жена говорила, что пропадает выпивка из холодильника и хлеб из хлебницы, но Василий не верил и все списывал на обычную бабскую манеру заполошничать по пустякам.
- Ну откуда поэту взяться? – возмущался он. – Вроде ж и чисто тут, и гитары не держим, и вслух не читаем ничего. И в на полках только проза. Ну откуда поэт-то?
- Даа. А я в ночи на кухню зашла, свет включила... Каак метнется тень какая-то за плиту! Кому еще быть-то? А позавчера я случайно так крышкой от кастрюли – дзыынь. А мне шепотом «Остынь, полынь, латынь». Рифмы подбирает. А самого, главное, не видно.
-Да показалось тебе. – отмахивался Василий.
И вот однажды, Василий посреди ночи решил вдруг водички попить. Вошел на кухню, щелкнул выключателем и обнаружил за столом настоящего поэта. Поэт пил водку и закусывал хлебушком. От света он заморгал часто и потер сильно небритый подбородок. Может руки чесались, а может и подбородок.
- Твою мать! – удивился Василий присутствию поэта.
- Давайте восклицать, потом уж допивать. Затем уж доедать. О маме вспоминать! – засуетился поэт.
- Отвратительные стихи! – хлестнул наотмашь критикой Василий.
- Я знаю! – увернулся от критики поэт. – Я графоманю от тоски, сплетаю в рифмы буквы, строки. Кипят от творчества мозги. К чему так критики жестоки?
- Ну это уж наглость совсем! – задохнулся Василий и навис над поэтом. – Совершенно не выдержан размер, рифмы глупые, стихи ни о чем....
И остановился, глядя как на глаза поэта наворачиваются слезы.
- К черту! – зарыдал в голос поэт. – Добивай уж. Давай! Про Бродского скажи! Давай, давай! Мешаю всем – чего б не добить. Давай. Скажи о стихах на уровне начальной школы.
Сжалился Василий, глядя как вздрагивают плечи поэта. Он налил в стакан водки, достал из холодильника колбасы и сказал:
- Выпей вот. И поешь. Разнюнился весь...
Поэт заправски опрокинул в себя стакан, занюхал колбасой и сказал:
- Дааа. А знаешь, какие мы ранимые? Знаешь? А чего вы против нас имеете-то? Что мы вам сделали-то?
- Ничего. В этом-то и дело. – сказал Василий. – А ведь и не денешься от вас никуда. Куда ни плюнь – двух поэтов забрызгаешь.
- Убить поэта каждый рад, за рифму, за душУ, за слово...
- За душУ. – передразнил Василий. – Я неправильно поставил удобрение. Художественный прием такой. Эх ты, рифмоплет...
- За рифму бить меня не станут, а за распитие прибьют. – опять забубнил поэт.
- ААААААА!! – закричала за спиной Василя супруга. – Поэт, поэт!! Господи! Прибей его!!! ААААА!
- Цыц, сирена! – цыкнул Василий. – Ну поэт и поэт. Чего орать-то? Ты посмотри на него. Он ручной совсем. Прозой иногда говорит.
- Не буду, не буду, не буду! – верещала супруга. – Противные они!
- Ну противные, конечно. А этот – ничего вроде. Ну посмотри. – уговаривал Василий.
Супруга посмотрела на поэта.
- Здравствуйте. – сказал поэт. – Вы очень симпатичны в этой ночнушке.
- Какой милый! – ахнула супруга. – Проза. Умничка какой.
- Я вашей статью очарован! И голоском почти взволнован! – выдал поэт.

Когда мы с Серегой были еще стандартными совецкими пиздюками и учились классе вроде в восьмом, на одном из уроков взял и скоропостижно окуклился наш штатный трудовик. Тупо наебенился с завхозом в подвале, собрал вокруг токарного станка толпу пиздюльвы, и вместо основ табуретковеденья принялся расчехлять про технику безопасности. Но, сцуко, по ходу лекции слегка увлекся и как-то неожиданно намотался на маховик по самый нахуй гульфик. Зареванных и заблеванных спиногрызов до самого вечера собирали по ближайшим кустам, трудовика размотали обратно и куда-то увезли в ебенячьем брезентовом мешке, а мы всем восьмым бэ приготовились проёбывать онастопиздившие трудочасы, но не тут-то нах было.

Буквально через пару дней, когда по расписанию как раз должны были быть труды, и мы уже было наточили лыжи в сторону стадиона – покурить там, на бегающих пелоток с сиськами пофтыкать и все такое, нас взяли и согнали в тот самый класс, где все еще стоял огороженный по такому случаю красными флажками станок. И завуча к нам запустили. Нам в этой мясорубочногй и так стремно че-то стало, а тут еще и она – в кожаном блять френче, очках и двух центнерах комиссарского жира. Она кстати когда по школьным коридорам шаройобилась время от времени, мой децкий мозг всегда автоматом ей свастику на рукаве дорисовывал, хлыст в руках и пару дойчлендзольдатен с овчарками по бокам, но это так, к слову.

Заходит короче эта квазимода в класс, там тихо сразу же стало – пиздец, даже мухи попрятались. И тут, в этой тишине, за ней вапще фантомас какой-то вплывает, яебу. Лысый, в шрамах, без бровей, дергается весь и глаза красные. И голосом Лукашенки такой «Здравия желаю, товарищи дети, гы-гы-гы». Тут в аудитории адреналином вапще пиздец как запахло, пара задротов с задних парт даже в обморок на всякий случай ушла. У всех мысль – зомби ебать! Типа как-то криво они у себя там трудовика нашего собрали, и не похож ни разу, и с первого взгляда понятно, что не живой нихуя сука.

Потом правда во всем разобрались – фантомас оказался свежим трудовиком, а выбывшего из строя героя тихо-мирно похоронили в закрытом ящике под громкий вой нашей математички, каковая под конец поминок и получила за это аццких пиздюлей от своего мужа-физрука. А фантомас нам поначалу даже понравился – оказавшись бывшим военным, он первую неделю вместо занятий часами пиздел нам про то, как горел в танке на равнинах Тибета и при этом ухитрялся целыми ротами спасать боевых товарищей. Горел – и спасал, горел – и спасал блять. А потом началось…

Во-первых, когда я рассказал бате про бравого героя, тот со смеху обоссал все тапки и объяснил, что знает этого чучхеллу лично, и что до того, как попасть к нам в школу, этот еблан по синей дыне попытался напиздить цветмета прямо из работающего трансформатора, из-за чего быстро лишился волос, последних мозгов, природной красоты и ровной походки, а после этого еще и был торжественно выпизднут из сплоченных рядов старших прапорщиков за особо стойкий долбоебизм. Во-вторых, прапор неестественно быстро прочухал все выгоды школьной работы и уже со следующей недели класс трудового воспитания превратился в неебическую мастерскую по производству табуреток, которые каждые выходные шустро расходились по ближайшим деревням по рублю штука.

Руки табуреточников быстро покрылись мозолями и прочей сопутствующей хуйней, а тем, кто выйобывался или просто не справлялся с заданием на день, назначались аццкие наряды в виде продленки и дополнительных табуреток в виде домашнего задания. Через месяц фантомаса уже мечтали захуячить практически все пиздюки начиная с седьмого класса, по вечерам в подворотнях строились аццкие планы по организации его встречи с предшественником, в ход шли чуть ли не куклы вуду, но лысому все было похуй. То ли трансформатор закоротил его нейроны особо стойким к африканской магии способом, то ли он с рождения полным уебаном был, но даже традиционное опиздюливание теми же табуретами в темном коридоре ни к чему не привело – децкое рабство продолжало процветать.

И вот, когда самые нервные уже собирались обточить очередную табуреточью ногу поострей и заебенить её прямо в вурдалачье сердце, наконец-то наступили летние каникулы. Правда с одной заковыркой: не знаю как у вас, а у нас на каждых летних каникулах обязательно присутствовала такая безмазовая поебень, как летняя практика. Ну там типа кто цветочки-хуечки дустом опыляет, кто по лесам с топором за почками скачет, кто тупо стены в школьном сортире от порнухи отмывает. И вроде как можно было перед практикой выбирать, кто куда арбайтать стартует. А мы ж с Серёгой самые блять хитрые – ебали мы типа все ваши практики в туза и вапще идите нахуй. Проныкались мы короче от почотной пионерской повинности аж до самого августа, уже было расслабились, и тут хуяк – приходим

Егор был обычным человеком. Таких миллионы. И ёлка у него была самая обычная. Из пластика. Не живая – зато пушистая в некоторых местах. Как и его жизнь. И закошена на одну сторону, точно так же – один в один. Состояние ёлки можно было расценивать как прединфарктное, потому что использовалась она по назначению уже несколько лет подряд. А каждый Новый год для искусственной ёлки – как мини инфаркт. Собрали – разобрали, что-то само отвалилось, что-то проебали… в общем, не мне вам рассказывать.
В канун Нового года, часов с семи вечера Егор сидел на полу в своей квартире, напротив зелёной красавицы и методично и уныло напивался. Выпивал стопку тёплой водки, и заедал её кулинарными изысками из ближайшего гастронома, выковыривая еду руками прямо из пластиковых контейнеров. Смачно рыгал, облизывал пальцы, и снова наливал очередную порцию.
-- За счастье!
Егор чокнулся со стеклянным зайцем. Заяц, по-праздничному задорно крутанулся на ниточке и замер, глядя в сторону. Егор выпил. Заел шубой и сплюнул селёдочную кость. Развернул косого за нитку.
-- Ты-то чего?
Заяц виновато качнулся. Егор снова налил.
-- За любовь, будь она неладна...
Заяц снова медленно повернулся и уставился на красный блестящий шар. Рука Егора замерла, так и не донеся рюмку к сложенным в трубочку губам.
-- Сука, – Егор поставил на пол рюмку и развернул непослушного зайца мордочкой к себе. – Я не понял… тебе-то я, что плохого сделал, заморыш?
Егор подержал несколько секунд зайца в ладони, осторожно отпустил, пригрозил пальцем. Поднял с пола рюмку. Быстро выпил и потянулся за закуской.
-- Сам ты заморыш.
Егор подавился и, закашлявшись, харкнул на ёлку кусочками оливье. Оглянулся и уставился в телевизор. Надежда Кадышева, привольно шевеля грудями, враспев горланила: – «…коротаем мы, ночи длинные…»
Нет, это не оттуда, – подумал Егор. Встал, обвёл взглядом комнату и, слегка пошатываясь, прошёл в кухню. Телевизор и магнитофон были выключены. Послышалось, наверное. Он вернулся и сел возле ёлки. Налил рюмку под самый край. Поднял, приподняв локоть на уровень плеча, и выдохнул в сторону.
-- За родителей, царствие им не...
-- Родителей вспомнил? Самое время.
Егор вздрогнул и неловко дёрнул рукой. Тёплая водка, расплескавшись, намочила ладонь и впиталась в манжет рубашки.
-- Да что за хрень?! – Егор поставил рюмку на пол. – Что за херня?!
Он поднялся с пола, и комната поплыла перед глазами. Для равновесия расставил руки в стороны. Огляделся.
-- Выходи, сука! Кто тут!
-- Да здесь я, – ответили с ёлки.
Егор нагнулся и стал пугливо всматриваться в тёмное пространство между веток.
-- Кто здесь?
-- Разуй глаза, валенок. Это я, Косой.
Егор даже не сел, а упал на пол, больно ударившись пятой точкой. Всмотрелся в заячью стеклянную морду. Заяц подмигнул, отразив блестящим веком свет люстры.
-- Привет. Чего варежку раскрыл? Только что чокался со мной, в рыло мне рюмкой тыкал, заморышем называл. Давай, давай… продолжаем разговор.
Егор потряс головой. Ущипнул себя за ладонь. Ударил кулаком по лбу и снова посмотрел на зайца.
-- Ну, полегчало?
Егор мгновенно протрезвел и вскочил на ноги.
-- Ты это… чего?
-- Я? Я ничего. Просто, разговариваю с тобой. Ведь кроме меня тебе уже и поговорить не с кем… я прав?
Егор согласно кивнул. Поговорить действительно было не с кем. Жена ушла полгода назад, с друзьями разжопился, родители померли давным-давно. Последняя подружка, обидевшись на недостаток внимания с его стороны, не звонила уже недели полторы. Да и он собственно не пытался связаться. Зачем? Да ещё перед самым Новым годом попал под сокращение на работе. В общем – полный пакет. Все опции, кроме кожи и климата. Кожа посерела от пьянства, недосыпа и неправильного питания, а климат… сами знаете, какой сейчас климат.
-- Ну, давай. Ты, вроде за родителей выпить хотел? – напомнил Заяц.
-- Хотел. А что?
-- Да ничего. Ты, кстати, где был, когда мамка твоя в Красноярске от рака загибалась?
-- Здесь. Ну, в Москве... был.
-- А чего не поехал? Мог ведь тогда, помнишь? Да и с отцом как-то нехорошо получилось… Егор неохотно и стыдливо пожал плечами. Он и сам не мог ответить на этот вопрос. Приехал он тогда только на её похороны. Чтобы поцеловать в лоб, обтянутый тонкой полупрозрачной кожей, незнакомую высохшую мумию. А отец? Егор и узнал то о его смерти только через месяц. И на могиле не был ни разу.
-- Ты откуда всё знаешь? И какого… ты меня тут осуждаешь… хрен стеклянный.
-- Я не осуждаю. Я спросил просто. А знаю я про тебя всё, потому что ещё с рождения твоего мы знакомы. Родители твои нас из