В поле шел дождь. Брызгаясь, точно мокрая собака, он моросил на мои ноги, прибитые гвоздями к деревянному столбу. То ли он метил свою территорию, то ли хотел поиздеваться. Не знаю. Я все время придумываю дождю разные личины. Той летней ночью он определенно был сукой.
Ни одного человека, бесконечные картофельные грядки, кучки прелого сена, а я стоял в одиночестве, и поле казалось мне темным бесформенным космосом. На холмике, где торчал крест, ничто не мешало ветру щекотать мои распятые подмышки. Ветер был промозглым, из-за него деревянная кожа покрывалась гусиными занозами. Я, как всегда, думал о том, что пугалом быть хоть и не больно, но весьма скучно.
Неожиданно в дождевом космосе промелькнуло нечто. Затем оно приблизилось и превратилось в человеческий силуэт. Фигура подошла еще ближе. Я увидел коренастого мужчину в военной форме цвета хаки; лицо было замотано куском черной ткани; из-за этой странности головного убора он выглядел, как ниндзя из фильмов восьмидесятых. Взгляд его был решительным.
Спрятавшись за крест, мужчина огляделся, выждал, а когда его следы смыло дождем, стал влезать на меня, осторожно ища опору для ног. Хоть мужчина и был довольно крупным, сучки, торчавшие из моего тела, навалившуюся тяжесть выдержали, – они даже не начали потрескивать. При порывах ветра мужчина плотно прижимал голову к хлопчатобумажному пальто, в которое я был укутан, и чихал — наверное, от запаха птичьего помета. Несколько раз его руки срывались, ноги соскальзывали, но таившаяся в мускулах воля помогала ему карабкаться, и, в конце концов, он оказался напротив моего лица. Я расслышал скрежет его зубов. Мужчина обхватил мой торс ногами ловко — как обезьяна.
Из мешка, висевшего за плечами, правой рукой он вытащил полуметровую ножовку, а левой начал ощупывать мою шею, определяя место, где лучше пилить. Я тут же узнал это шершавое прикосновение. Я вспомнил, кому принадлежит ладонь. Это он. Тот самый мужчина, который превратил меня в пугало.
Правая рука начала действовать — металлические колебания пронзили все мое тело. Не прошло и минуты, как натянутая струна ножовки срезала голову, голова ударилась о склон холмика, покатилась вниз, и я упал лицом в лужу. Я завопил — от ужаса: мое «я» проваливалось в черную жижу, похожую на обволакивающий, засасывающий гель. Мой крик тонул вместе головой, и меня никто не слышал. Лужа была глубока — не меньше метра.
Пока голова тонет, я расскажу, кто я такой и что представляет собой мужчина.
Раньше я был почтальоном, единственным на всю округу, а мужчина — единственным адресатом в этой сельской глуши. Будучи еще человеком, способным доставлять корреспонденцию, я много раз отличался по службе, имел почетные грамоты, а однажды мне даже вручили алюминиевую медаль. Работа нравилась. Для меня существовали лишь две вещи: пыльные дороги, по которым я передвигался на велосипеде, и сумка с чужими прочитанными письмами. Я вскрывал конверты мастерски, не оставляя следов.
Все было просто: ему писали, а я читал. Тогда мне это казалось совершенно естественным, и я не мучил себя поиском объяснений. Мужчина ни разу не поблагодарил меня за своевременную доставку, поэтому содержимое его переписки как-то само собой стало платой за мои старания. Естественно, теперешний я никогда бы так не поступил.
Он жил отшельником в заброшенном селе. Поле, где я сейчас захлебываюсь, как раз находится на его окраине. Из города на велосипеде я сюда добирался часа за три. Я не пользовался служебным автомобилем, потому что всю жизнь боролся с лишним весом, а эти поездки здорово помогли. За лето я сбросил десять килограммов без всяких диет. Не знаю, как бы я ездил к мужчине зимой, наверное, все-таки на машине, но я стал пугалом осенью — задолго до первых заморозков, поэтому это уже неважно.
Обычно я останавливался в поле, забирался на макушку стога и читал его письма. Вскрывал я их заранее, еще до выезда (таскать с собой чайник я считал нецелесообразным). Погружаясь в чужую жизнь, я искал ответ на вопрос: почему мужчина живет вдали от своей возлюбленной? Она писала ему постоянно. Строчила, как конвейер: стопка писем каждую неделю. Я думаю, она любила. В письмах она просила разрешения приехать. Хотя вряд ли любила по-настоящему, ведь если бы любила, то приехала бы без всяких церемоний. А я бы с удовольствием показал ей дорогу. Скорее всего, я бы даже привез ее сюда на служебном автомобиле. Но он ни разу ей не ответил, точно так же, как ни разу не поблагодарил меня за мою работу.
Сейчас, когда моя память реанимирована, я могу дословно цитировать те письма, но не стану. Скажу лишь, что он был солдатом на войне, а она получила ошибочное извещение о его гибели. Когда он вернулся, она была замужем и ждала чужого ребенка. На первый взгляд, история самая

Саше иногда нравилась его французская фамилия Лорио, иногда нет. Нет – это когда первого сентября Рената Ивановна, вытянувшись по стойке смирно во всей своей учительской пергидрольной красе, зачитывала перед классом:
- Лапина.
- Я!
- Лабезник!
- Я!
- Лорьё!
- Лорьё!
- …Лорьё моё!
Так и понеслось. И от этого хамского «Лорьё» больше не спасала ни успеваемость, ни жилет «в ромбики» и уж тем более не раннее половое созревание.
В школе Саша и без того был щуплым, удивительно нескладным. Но к институту Боженька видимо сжалился, расписал ручку и пририсовал к Сашиным добродетелям немного росту, весу, выгодную небритость и грусть во взгляде, которую так любят женщины. Женщин Боженька тоже, задумавшись, пририсовал. А одну – Лену Данилову, просто таки вытравил ему на запястьях или где там принято оставлять следы о первой несбывшейся любви.

Саша Лорио не спешил. Он был уверен, что придет вовремя. Каждое утро он подчинял расписанию, чтобы не опаздывать на встречи, сессии или собеседования, вот как сегодня. С измальства любивший валяться подольше, пережевывать гренки тщательно, одевать рубцеватые коричневые колготы долго, Саша в какой-то момент прекратил играть в догонялки со временем и просто стал заводить будильник. С тех пор детство и юность как-то разом закончились и открыли дорогу Сашиной взрослой замысловатой жизни. Наконец-то.
Костюмы Саша Лорио не носил, поэтому надел на собеседование джинсы и белую рубашку-поло. Долго выбирал обувь, решил надеть удобную – коричневые замшевые мокасины. В сентябре как-то особенно хочется пройтись в замшевых коричневых мокасинах, если вы понимаете. Чтобы осень, свалившаяся на город как бекон на толстый ломоть хлеба, увидела Сашу и обомлела, размякла и разлилась по улице жухлыми сладкими запахами, прохладными пузырьками, наливными яблоками, горячими поцелуями.
Работу Саша менять не то что бы не хотел, но попытки предпринимал достаточно вялые, на авось. Поэтому, когда из Б. позвонили, он не был готов, мялся в догадках, взвешивал, а потом решился устроить своей размеренной жизни если не встряску, то закатить, по крайней мере, неплохую оплеуху – и пошел на собеседование.
Попасть в Б. в городе хотели все, говорили о деньгах, шептали о деньжищах. Офис располагался в самом, что ни на есть, деловом центре, на 35 этаже, откуда наверняка было видно и мост, и залив, и космические блики на стрелах частых, как зубья расчески, небоскребов. Лорио жил в этом городе недавно, но уже успел прикипеть к нему — за радушие, Большой парк и воробышков, каждое утро купавшихся в лоханке возле хлебного магазина. По Родине Саша не скучал, хотя последнее время часто снилась мама и длинная очередь к бочке с молоком, распадающаяся на отдельных бабушек, девочек, Сашу и пестрые бидоны. На Родине Саше Лорио очень нравился квас, нравились поездки на дачу, чинить с отцом Москвич. Люберцы нравились, молдавские сигареты. Но променять это всё на возможность стоять перед зданием настолько большим, насколько и прекрасным, высматривать окна Б. среди мириад зеркальных поверхностей и дышать прерывисто, вот это уж действительно — «Лорьё моё».



Секретарь встретила Сашу приветливо. Спросила, куда идет и назначено ли ему. Улыбалась. Поправляла шейный платок. В холле Сашу накрыло грандиозностью затеи, белами купольными сводами, металопластиком, а в лифте так вообще развезло. Нажав кнопку с цифрой 35, он четко понял, что уносится куда-то в созвездие Андромеды или, по крайней мере, в туманность большого бизнеса. Большого Б.
На этаже было пустынно. Стояли ящики в бандажах из скотча, обернутые в пленку стулья, выглядывали из-за блестящей новенькой мебели. Запах стоял характерный, ремонтный, переездной. И главное ни одного человека. Ни одногошеньки.
Лорио почему-то вспомнил, как пахнет школа на летних каникулах, когда система образования отправляет тебя в августе отрабатывать невесть что, невесть зачем. Вспомнил, как это стоять на подоконнике с потной от мыльной воды тряпкой и оставлять разводы на стеклах, потеки на облупившихся белых рамах. Выковыривать засохших заплутавших в стекольном пространстве мух и смотреть вниз на то, как по дорожкам мимо вонючих оранжевых цветов в этот самый момент, пестрое и промасленное, проходит лето. А ты – здесь, в окне с тряпкой, с запахом мела, с пустотой под сердцем, с брешью в животе, через которую выползают все твои недоразвитые бабочки. И когда после, уставший, раздосадованный выходишь на школьное крыльцо, то выбираешь самый длинный путь домой, чтобы наверняка прочувствовать, что в этом мире есть еще люди кроме тебя, есть еще запахи, кроме пыли, есть еще немытые окна.

На самом деле Саша был очень сбит с толку, очень.

- Послушай, милая, я вижу сквозь тебя – ты стала почти прозрачной. Ты словно аквариум с затхлой водой.

- А что там?

- Там пустота, муть, завихрения.

В общем, Надежда тает. И дело вовсе не в еде. Еды навалом, еды сколько хочешь. Надя ест – она питается. Разрезает вдоль свежий хрустящий багет, щедро смазывает ароматные половинки толстым слоем прекрасного желтого, жирного, глянцевого, насыщенного вкусом маслом. Запивает чудесным какао из огромной белой кружки – на поверхности напитка плавают солнечные бляшки блестящего жира – это жирные сливки, это черный бархат шоколада, это сахар, сахар, сахар. Надя ест, и запеченная хлебная корочка царапает нёбо, и масло ложится на раздраженную слизистую бальзамом, лекарством, и шоколад обволакивает рот, заигрывает с языком, льется в горло благословением, умиротворенным покоем.

Но это не помогает. Нет-нет. Надя тает, и скоро-скоро от нее совсем ничего не останется. Об этом говорят стремящиеся все ниже и ниже стрелки весов. Об этом шепчутся знакомые.

— Надя, я не вижу твоих ног. Посмотри, Надя, сквозь твои босые ступни просвечивают плитки пола.

Веки Нади стали прозрачными – они словно нежная кожица, снятая с синей сочной виноградины. Виноградная кожица, прочерченная винными каналами кровеносных сосудов. Поэтому Надя не может спать – перед ее глазами постоянно текут кровавые ручьи, перед ее глазами красная влажная мгла, но никогда – темнота. Сквозь истончившуюся мембрану век видно все – все, что хочется забыть, все, что невыносимо видеть снова: это тревожное черно-белое кино, это «нет, нет, не отвечай на телефонный звонок!», «нет, нет, не выходи из дома!», «никогда, никогда не спускайся в подвал!» и, самое главное – «не заходи в эту маленькую комнатку в самом конце коридора!». Но глупая Надя спускается в подвал, отвечает на потусторонние телефонные звонки, поворачивает ключ в запыленной замочной скважине двери запрещенной комнаты и, конечно же, выходит из теплого, ярко-освещенного дома в темный-темный лес. Ведь так всегда бывает в страшных фильмах.

Все дело в том, что Надя теряет присутствие духа. Дух – это то, что придает телам весомость, дух наполняет члены плотностью – без него всякое тело лишь сдувшийся воздушный шарик. Пустой целлофановый пакет, увлекаемый случайными порывами ветра – вялая оболочка без воли и направления.

Быть оболочкой не так уж сложно – по улицам толпами ходят яркие, шуршащие фантики от конфет, но быть оболочкой и осознавать это – осознавать каждой опустошенной клеткой собственного тела – совсем другая история. Ведь если узнают, ведь если поймут, то схватят, запрут за высоким забором и силой наполнят твою пустоту искусственными заменителями – это поролон эмоций, вата чувств, аккумуляторная кислота и уксус вместо яблочного сока жизни. И маленький человек в перепачканном машинным маслом докторском халате станет брать за запястье, прислушиваться к спокойному течению синтетической крови и утверждать, что больная идет на поправку. Поэтому приходится скрываться. Приходится делать вид, что все в порядке.

- Это словно без конца перепрятывать собственный труп, — вздыхает Надежда.

И вот – Надя в доме, Надя в коме, Надя в темном лесу. Босая она идет по усыпанной прошлогодними сосновыми иголками тропинке – иголки щекочут ступни и совершенно безболезненно проходят сквозь истонченную кожу.
Когда твое тело теряет плотность, ты почти не чувствуешь боли – сухие сучки легко протыкают ладони, птица может залететь в твой живот, свить там гнездо, но ты ничего не почувствуешь – может быть, только тяжесть; брошенный кем-то камень со свистом пролетает сквозь грудную клетку, оставляя лишь легкий сквозняк.

В темном лесу бродит много потерявших плотность людей – лишенные присутствия духа они ходят поодиночке, парами, сбиваются по старой памяти в небольшие группки. В их глазах плавают дохлые золотые рыбки, их движения ленивы и замедленны. Бесплотные люди питаются лопухами, воздухом, дождевой водой. Они почти не могут говорить – только бормочут иногда невнятно. Их голоса – шорох в верхушках елей, их испражнения – жалкие кучки пожухлых листьев.

Эти бесплотные мужчины и женщины могли бы тихо закончить свои нелепые дни в темном лесу, могли бы развоплотиться окончательно – на секунду затуманить стекла очков всезнающего неряшливого доктора – стать паром, перегноем, сором. Если бы не ферма. Та самая ферма, что за темным лесом.
На ферме живут пастухи, они пасут прозрачных людей – огромные стада человеческой моли. Пастухи – существа коренастые

Если говорить честно – мне на все похуй.- любил говаривать Петрович по поводу и без повода. Он курил приму, туша коротенькие окурки смачно плюя на них и заодно на желтые пальцы. В молодости Петрович таскал санки в шахте, поэтому был сухопар и жилист даже в свои восемьдесят. Он бомбил на баклажановой оке, построил фундаментальный сортир с изразцами на даче, а на остальное ему было похуй.
-Петрович! Как тебе погодка, сосед?
-Да похуй нах. Не уябись, под ноги смотри.
Бывало Петрович напивался горькой. Тогда он падал со стула на кухне и лежа или полусидя пел во весь мощный голос, путая иногда слова, «Фантазер, ты меня называла, а мы с тобою не паааара». Или «Чистые пруды, застенчивые иииивы». Иногда, даже часто, пьяный Петрович плакал. Слыл он человеком суровым и обстоятельным.
И вот постепенно, сперва из докладов считающихся сумасшедшими ученых, потом из научных передач ВВС, потом уже и в открытую из телевидения становится ясно – Армагеддон грядет. Все пиздец, табак сразу пропал в магазинах, консервы, ясно, тоже, крупу как хуем смело и так далее. А Петровичу похуй. Ходит смотрит на все дела, и неизвестно где приму достает постоянно. Только бычки еще короче стал докуривать.
-Ебтать Петрович, ты че такой спокойный, всем пиздец же придет.
-Да похуй, -хитро щурится Петрович и примку разминает в пальцах.
-Ты бля Петрович заебал уже всех своим похуй, ты сука что блядь неубиваемый?- начинает нервничать народ.
-Да идите нахуй. Идите вон говорят в Вузовском кто-то грузовик с гречкой перевернул. Жрите.
И так вот немного погодя, когда народ уже местами и друг дружку стал жрать, ебануло. Ебануло так ебануло – машины, руки, головы, ленины бронзовые летят в разные стороны, телевизоры плазменные. Глянешь на землю – еб твою мать, внатуре Армагеддон ни дать не взять. Забыл сказать, что перед этим бесчинств всяких было – еблись на улице, аптеки с наркотой взламывали, монахи шаолиньские водки нажрались рисовой и разврат с содомией учинили, но не о том рассказ.
Пыль улеглась и вот картина – вся эта хуйня валяется беспорядочно, дымка сизая над землей. Открывается очко в сортире на даче у Петровича (сортир то снесло, ясный хуй) и… оттуда вылазит наш Петрович. Уже постепенно читателю становится понятно, почему ему все похуй было. Примку закурил, огляделся и пошел побродить по руинам города. Идет, бошки пинает, первому солнышку радуется. На встречу мужик – в галстуке порванном, костюме пожеванном запыленном. Мужик!- Кричит он Петровичу- мужик, братишка, как же ты жив остался?
-ты сперва скажи как ты уцелел, бедолага?- говорит Петрович протягивая ему сигаретку.
-да бля член правительства я, аппарата президента. Нас перед всей этой хуйней в бункер всех самых главных посадили, да сука не рассчитали чего-то конструкторы, рухнул бункер к ебаным свиньям – всех нахуй передавило в паштет. Эээх бля…. –мужик плакал и дрожащими руками прикуривал петровичевскую приму, — родной ты мой, брат ты мой, как будем мы теперь по земле бродить вдвоем, сдохнем ведь как койоты…
Петрович же наш обошел в это время его сзади, да как всадит мужику арматурину между лопаток – а не будем мы, милок, вдвоем бродить, ты тут посидишь.
И дальше пошел Петрович. Навстречу ему тоже возраста почтенного дедок лысый в очках. Обнялись тут друзья, расцеловались по-брежневски: Антон Карлович, родной, получилось! –впервые наверное в жизни потеряв спокойствие, кричит Петрович.
-Получилось, Петрович, получилось, видишь же! Я еще в своем институте в семьдесят девятом это говно рассчитал-предвидел, помнишь? А? Как мы на месткоме шептались с товарищами! Эх скоро соберутся мужики, заживем, колхозы восстановим, я и коровку с собой в подвальчик брал. Весь мир насилья мы разрушим….-запел Антон Карлыч немного козлячим голосом – до основанья….Настоящий коммунизм будет, Петрович, не НЭП, еби его в жопу, не застой, а как мечтали отцы наши еще! –Карлыч даже притопнул –эх бля, ну сука, случаются же удачи!
Друзья обнялись, Петрович достал из-за голенища бутылку настоящей столичной, и они стали пить ее из горла без закуси.
К вечеру подошли и другие соратники – кто-то нес красное ленинское знамя, кто-то хуячил на гармошке, кто-то был уже изрядно пьян и опирался при ходьбе на плечо товарища. У людей был праздник.

корж

Собрание коллектива долго не начиналось. Суетливые сотрудники ёрзали на стульях в попытках пристроить нетерпеливые задницы поудобнее. На задних рядах вели светскую беседу.
- Так с порога и заявил – я, мол, твой новый папа, покажи дневник. А парню уже четырнадцатый год, прикинь. Ну он ему и отвечает – «а слез бы ты с хуя, новый папа, а то выглядишь глупо».
- Да иди ты!
- Вся квартира слышала!
- Да иди ты!

На сцене актового зала стоял стол, по торжественному случаю украшенный чистой скатертью. За столом сидела Антонина Петровна Совочек, известная городская стерва, схоронившая двух мужей. Присутствовать в президиуме ей было положено по службе. Никто толком не знал, что у неё за должность – не то профорг, не то председатель месткома – но по службе ей только на сцену. Ждали директора.

Дмитрий Анатольевич вошёл в зал шагом гусарского полковника. Коллектив встретил директора одобрительным гулом. Ни на кого не глядя, тот прошёл к сцене, и не торопясь поднялся. Замер, не садясь, у стола. Антонина Петровна уставилась на него с производственно-сексуальным обожанием.

- Все в сборе? – директор оглядел зал. В дверях появилась бухгалтер, - Элеонора Рузвельтовна, вы почему заставляете коллектив ждать? Садитесь быстрее, вопрос на повестке дня серьёзный.
Элеонора Рузвельтовна, слегка пригнувшись, мелко задробила по паркету каблуками в сторону ближайшего свободного стула.
- Теперь вроде все, - Дмитрий Анатольевич с одобрением оглядел притихший зал и сел сам, - ну что же, начнём. Антонина Петровна, огласите тему собрания!
- Тема собра... – тут её голос дал сиплого гудка, - тема собрания – «Кризис и пути выхода из него». Слово имеет Генеральный директор нашего предприятия Дмитрий Анатольевич Дудин.
Видно было, что она волновалась.
Директор прокашлялся:
- Кхм…Так вот, на дворе кризис, это ни для кого не секрет. Заказов мало, сырьё дорожает. Скоро перейдём на ручной привод, - тут директор сделал характерный жест рукоблудия, но конкретизировать для большого понимания сотрудниками не мог, так как нижняя часть его туловища была прикрыта столом. Впрочем, все поняли.
- Так вот. У кого какие мысли будут? Городок у нас небольшой, и предприятие фактически градообразующее. И коль скоро мы тут с вами, дорогие товарищи, сосём экономический хуй, то по факту весь город сосёт. Детишки в сквериках, молодые мамаши, милиционеры на постах, сторожа в школах – все сосут. А разве это хорошо? А? – Дмитрий Анатольевич укоризненно посмотрел на собравшихся, - разве это по-людски? Нужно искать пути выхода. Вот вы, Шешуков, что думаете?

Шешуков, невзрачный тип неопределённого возраста, медленно поднялся.
- Я, как начальник склада, предлагаю гофротару не утилизировать, а пускать на вторичный цикл! – он нервно оглянулся через плечо.
-Хм… Гофротара. – директор пожевал губами, - мысль, конечно, но вопроса не решит. При себестоимости гофры в шесть рублей за коробку, мы оптимизируем только на ящик водки. А надо на заработную плату. Ещё какие мысли?
Мыслей больше не было. Повисла небольшая пауза.
- Я тут посоветовался с товарищами из области, - медленно начал Дмитрий Анатольевич, - и появились кое-какие мыслишки. Тем более что мы должны пользоваться историческим опытом в таких ситуациях. А что он нам подсказывает, а?
Ответа не было.
- А подсказывает он нам, что древний товарищ Калигула во время кризиса открыл публичный дом!
Директор торжествующе оглядел зал. В зале повисла тишина.
- А что, - продолжал он, - организуем дочернее предприятие, назовём как-нибудь красиво…э-э-э… «Красные фонари», допустим. Переведём штат на дочку, а лучше совмещение оформим. И за дело! И трудиться!
По залу пошол шёпот, переходящий в гул. Неожиданно подскочила бухгалтер:
- Я в этом участвовать не буду! Это же позор!
Собравшиеся неодобрительно усилили звук.
Дмитрий Анатольевич поднял руку, призывая к тишине.
- Тихо граждане, тихо. Чего взъерепенились? Как зарплату, так подавай, а как жопой лишний раз вильнуть, так вой подымаете? Стыдно должно быть! Да, стыдно! Особенно вам, Элеонора Рузвельтовна! Вон у вас пердак какой. Небось, по стульям в бухгалтерии двойная амортизация? Кстати, давно хотел спросить, какой мудак назвал вашего отца Рузвельтом? Это ведь псевдоним американского актёра, причём порноактёра, кажется. Ответьте коллективу!
- Э.. папа родился… ялтинская конференция, - промямлила та.
- Ялтинская? Хм, Ялту одобряю. Море, девки, красота…Но Рузвельт тут причём? Впрочем, оставим это. Вам, Элеонора Рузвельтовна, как работнику финансового участка, должно быть больше других

Брюнетка Галя умела быть очаровательной. Ее шарм не портило ни провинциальное «гэканье», ни даже сумочка. На что уж Дима не разбирался в подобных аксессуарах, но сумочка подавляла его своей чудовищностью. Этот аксессуар был уродлив, нелеп. Притом наверняка куплен по дешевке на окраинном рынке. Но даже и это можно было простить, если бы хозяйка не выставляла это выгодное приобретение напоказ.
Анализируя впоследствии всю череду последовавших событий, Дима понимал, что должен был насторожиться уже тогда. Но нет. Он хотел секса, и аргументы «за» в тот момент существенно перевешивали робкие доводы «против». Не станешь же пренебрегать возможностью приятного любовного приключения из-за неправильной буквы «г» и уродливой сумочки? Для женатых ровесников секс может являться досадной рутиной. Для холостяка же он — всякий раз увлекательная авантюра.
Так размышлял наш герой, сидя за пугающей чистоты столиком в кафе. Через два месяца Диме должно было исполниться тридцать лет, и эту круглую дату ему позарез надо было встретить в обществе если не красивой, то хотя бы симпатичной девушки. Родители, с которыми Дима, стыдясь этого факта, жил на одной жилплощади, тоже это понимали. На тридцатилетие они покупали ему квартиру. При одном условии — Дима представит им невесту.
Дима взялся за поиски и зарегистрировался сразу на нескольких сайтах знакомств. Зависание в виртуальных блядюшниках Дима раньше, по непонятным причинам, презирал, абсурдно предпочитая целомудренных «Одноклассников» и свой блог в ЖЖ. Трое из четырнадцати френдов время от времени уверяли Диму, что его журнал нисколько не уныл.
Регистрируясь на сайтах знакомств, Дима думал, что позависает там день, ну, два, пока не вернется из отпуска старший менеджер Зина. Он и представить не мог, что эта разведка боем затянется на восемь месяцев. За это время секса у Димы случилось больше, чем за всю предыдущую жизнь. Дима с удивлением замечал, что у него появилось даже некое пресыщение. Раньше наш герой даже не предполагал, что при его весьма незначительных доходах он будет настолько насыщенно и разнообразно ебаться.
В то же время представлять родителям было некого. О будущей жилплощади Дима никому из потенциальных не рассказывал. Поэтому более-менее симпатичные девушки с без пяти минут квартировладельцем расставались без особых сожалений. Впрочем, встречались среди них и такие, что настаивали на продолжении отношений. Как правило, эти ангелы любви имели определенные недостатки, связанные с возрастом, внешностью, лишним весом. Эти девушки ведать не ведали, что в Диминой аське их контакты располагаются в разделе «Уебища». Хотя, возможно, этих девушек и успокоило бы, узнай они, что большая часть Диминой переписки велась именно в этом разделе.
В понедельник Дима познакомился с Катей. К недостаткам новой знакомой относилось в первую очередь происхождение — паспорт у Кати был украинский. Дима знал, что это насторожит маму, коренную москвичку, которая всегда предостерегала Диму от любовных поползновений аферисток-гастарбайтерш. По счастью, работала Катя не на рынке, и даже не в торговле. В этом случае ее кандидатура оказалась бы безоговорочно забракована. Катя работала медсестрой, а, значит, у нее появлялись шансы.
Второй недостаток был еще серьезней. До восемнадцати лет (а сейчас ей двадцать пять) Катя жила в селе. Но, с другой стороны, она могла хорошо готовить. Хотя как раз в этом Дима уверен и не был.
К тому же Катя была красива. Во всяком случае, на снимках. А фотки эти, как уже успел заметить Дима, не очень-то отличались от действительности.
Диме очень хотелось, чтобы Катя подошла. Чтобы она понравилась и родителям. В конце концов, надо было и жениться. По отцовским прогнозам, женитьба, наконец, поспособствует карьере сына, чересчур долго засидевшегося в обычных менеджерах.
***
Немногие люди замечают, что мир, в котором они живут, достаточно густо заселен. И речь идет не о какой-нибудь нелегальной миграции, не о несчастных трудолюбивых китайцах, вдесятером теснящихся в крошечном номере гостиницы близ метро «Севастопольская» и даже не о ютящихся в подвалах выходцах из Средней Азии, и не о вьетнамцах, обитающих в гаражах промзон.
Специфика нашего мира состоит еще и в том, что многие его обитатели живут параллельно, на одних и тех же жилых пространствах, совершенно даже не догадываясь о существовании друг друга. Много ли внимания человек уделяет муравьям? А между тем за муравьями — численное преимущество, примерно в несколько тысяч раз. Куда сильнее муравьев микробы. Они куда многочисленней муравьев, и куда опасней. Человек враждебен к малышам, хотя редко видел их воочию, но время от времени совершает их массовые убийства. По счастью для

«Последнее, что я услышал в том, менее реальном мире – перезвон хрустальных рюмок, множество голосов, чав-чав, и, как папа сказал:
- Когда я вырасту, соберу десять тысяч вот таких бутылок, построю плот и уплыву на нем…
А мама перебила:
- Король уродов, мне плохо.
Скрип отодвигаемых стульев, кто-то заорал:
- Скорую!
- Начинается...
Так я появился на свет. Это был очень жаркий май. Родители долго спорили, выбирая имя, мама решительно — Валентин, папа Бендером, в честь одного счастливого робота.
А когда я орал, и мать, зажимая уши, убегала из комнаты, отец брал меня на руки и спрашивал:
- Кто мой сын? Ты мой сын?
И подносил к окну. Я мгновенно захлебывался своим криком – планета с высоты седьмого этажа казалась такой игрушечной и нелепой…
Однажды пришла женщина в белом халате, стала задавать вопросы.
- Следит за игрушкой?
Мама кивала головой.
- Да, да.
- Гулит?
- Немножко гулит.
- А должен певуче гулеть, вот так.
Женщина вылупила глаза и загулила:
- Угль-гль-гль, угль-гль-гль!
Брови ее прыгали на затылок, губы изображали клюв. Я «врубил сирену», а тетка крикнула на прощание:
- С завтрашнего дня начинайте прикорм!
Больше она не появлялась.
С яслями не сложилось, директриса попросила за место тридцать тысяч и посудомоечную машину, в группу.
Бабушка пожала плечами:
- Зачем платить такие деньги, ведь есть я.
На следующий год бабушка сказала:
- Надоело. Я еще молодая, пойду работать.
Как раз подошла очередь в детский садик. Здесь, молодая девушка – директор прошептала, глядя куда-то в угол стола:
- Ну, двадцать…
Дело быстро обтяпали, так я в своих неполные четыре года начал жизнь в коллективе в самом обычном детсаду, затерянном в трущобах у метро «Елизаровская», в одной группе с будущими легендарными бандитами Сережей Моториным и Сашей Васильевым.
На шестое день рождения, взрослые нажрались, стали драться, маме разбили нос. Половина гостей ушла. Остальные успокоились, и долго еще танцевали под «Депеш мод». С теми гостями, что ушли, пропал и отец. Исчез, как будто его и не было. Вернулся вечером, тридцать первого августа, когда я собирал портфель в школу, в первый класс. Мама сказала:
- Проходи.
А я спросил:
- Ты, что так долго?
Таким его и запомнил на всю жизнь – нелепым, в желтых штанах, в черном свитере и черных ботинках. С вечной бутылкой пива в руках, и пальцы воняли сигаретами, когда мы, держась за руки, переходили улицу. Это была единственная наша осень, и он все смотрел на меня, смотрел каждую минуту…

…Тихо в комнате, мы валяемся на моей кровати, смотрим в потолок, бабушка на кухне готовит ужин, слышно, как трещат котлеты на сковородке. Мама еще не пришла.
- Давай в «съедобное – несъедобное»
- Давай, я первый.
Папа стучит мячиком об пол, придумывая загадку.
- Э, «Сникерс»!
Я ловлю подачу, один – ноль.
- Э, очень вкусный… бабушкин халат!
Я смеюсь, и снова ловлю мяч, один – один.
- Э, маленький, шоколадный… мотоцикл!
- Так нечестно.
- Почему? Бывают шоколадные мотоциклы и Деды Морозы.
Мячик катится под кровать.
- Надоело…
- Расскажи про Осла овальную рожу, ты же обещал.
- Сейчас. В общем, шел, осел Овальная Рожа по проспекту Энергетиков. Шел, шел, а навстречу ему гопники из «Компьютерного клуба»… Нет, не так. Подходит, осел Овальная Рожа к пятьдесят восьмому отделению милиции, а там, на ступеньках толстый милиционер курит. Осел, говорит ему: вы — последний оплот мирового зла, через час от вас мокрого места здесь не останется, потом я пойду дальше, на Москву, можете сейчас же передать мои требования правительству – «ТНТ» запретить, у старух мобильники отобрать, узбеков на пароход. Пока все. Милиционер сигаретой подавился, а осел Овальная Рожа достает гранату и фить ее в окно! Ба-бах! А тут Валька из-за угла с автоматом тр-р-ры! На помощь Овальной Роже. И я на танке. Милиционеры кричат – сдаемся-я-я! Но им на помощь прибежал генерал Жопин со своим войском. Та-та-тах!
Ба-бах. Дверь хлопнула – мама пришла с родительского собрания. И сразу на кухню, жаловаться бабушке.
- Как ты думаешь, что изображено на этом рисунке?
Слышу, как шуршат мои листочки измазанные акварелью. Пауза, вероятно бабушка надевает очки, разглядывает. Трещат котлеты…
- Возможно, это какой-то негр с гитарой. У метро…
- Нет! Картина называется – «Папа пьет петровское»!
Мама, гневно топая

— Нечего мне терять, — подумала себе девушка, помогая ему расстегнуть лифчик одной рукой, другой опираясь на дверной косяк.
– Если перепихон выйдет неважнецкий, я смогу хотя бы рассказать, что у меня был плохой перепихон. А если у нас выйдет великолепная ебля, тогда вообще, и удовольствие получу, и смогу похвастаться, что была великолепная ебля, но если он после этого плохо ко мне отнесется, то расскажу, что он херовенький ебаришка и отомщу ему.


- Нечего мне терять, — подумал себе парень, — Если хорошо с ней поебемся, то это в кайф, а если отсосет, то вообще! А даже если выйдет плохенькая ебля, все равно потянет для счета. Двадцать вторая, двадцать третья даже, если посчитать когда мне подрочили.

- Всякое случается, — думал себе кот, — люди заходят, натыкаются на мебель, шумят, это такая вот ночь. Шуму много, а молока уже давно нет, да и в миске чуть, к тому же и эти крошки полная мерзость. Кот на пустой консервной банке может и улыбается, но я, который уже всю ее вылизал изнутри, точно знаю, что причины у него нет.

- Я оптимистична, — думала себе девушка. – Его прикосновения приятны, нежные такие, может, так вот и начнется тут что-то, вдруг это любовь? В этих делах ничего нельзя знать заранее. Был у меня раз один такой, что получился с ним большой роман, но, в конце концов, и это рухнуло. Он был милый, но эгоцентричный, милый к самому себе в основном.

- Я оптимистичен, думал себе парень, — если уж мы дошли до этого, то она не прекратит на полпути. Хотя, поди, знай, всякие попадаются. И тогда, вдруг начинаются у нее обломные разговоры эти. Бесконечные сидения в комнате. Попытки, в рот бы их не хотеть, будто есть тут невесть что сложное. Хотя с другой стороны, даже это предпочтительней альтернативе. В особенности, если она заключается в смотрении телевизора под консервированную фасоль.

- Надоело! – думал себе телевизор, — надоело мне, что включают меня и выходят из комнаты, что сидят напротив меня и толком не смотрят.
Если бы они всего лишь чуток постарались, то нашли бы во мне очень многое. Намного больше, чем спорт и клипы и новости. Но для этого надо копнуть поглубже. А они таращатся на меня, будто я какая-нибудь красотка, вот, если есть крутой клип или гол там забьют, то клево, а если нет, то – хоп! И они уже утратили интерес.

- Холодно, — думал себе кот, — слишком холодно, три недели назад, когда еще было солнце, сидел я себе тут, снаружи, на выключенном кондиционере, доволен собой, как царь, а сейчас я вымерз, а они, они греют один другого в свое удовольствие, плевать им, что холодно здесь ночью, а днем все время только шум и копоть. Если честно, мне лично уже давно надоела эта страна.

- Почему я всегда такая циничная? – думала себе девушка, — Отчего даже сейчас у меня циничные мысли, почему же вместо того, чтобы получать удовольствие, я смотрю сквозь щелочки будто бы прикрытых глаз и единственное, что мне приходит в голову, это: «что же он обо мне думает»?

- Минутку, только бы не кончить быстро, — думал себе парень, — И удовольствия меньше и позорно как-то, по-моему, если ее рассержу, она будет потом всем болтать. Есть тут один патент, как-то раз кто-то рассказал мне о нем, может, если постараюсь не наслаждаться, отключится от этого дела, то смогу продлить.

-Он запер меня, — думала себе дверь, — на два оборота, изнутри, хотя обычно он оставляет меня открытой, может из-за этой гостьи. Может, закрыл не думая, потому что хотел в глубине души, чтобы она осталась. Она, кстати, выглядит милой, немножко грустной, немножко неуверенной, но хорошей. Из этих, что только подними крышку их отстойника, то обнаружишь, что он полон меда.

- Я бы встала в туалет, — думала себе девушка, — но я боюсь. Пол выглядит немножко липким. Холостяцкая квартира, ничего не поделаешь. А если я сейчас начну одеваться ради нескольких шагов, то буду выглядеть истеричкой или тупорылой. Мне этого не надо. Абсолютно не надо. Совсем нет.

- Я мог бы быть кем-то другим, — думал себе парень, — скажем, чемпионом, счастливчиком. Мне есть, что сказать, но почему-то мне никогда не удается сказать это. Может она поймет меня?

- По-моему я сейчас мяукну, — думал себе кот, — что мне терять-то, может и обратят на меня тогда внимание, погладят немножко, нальют молока в блюдце. Девушки, зачастую, любят котов, я знаю из опыта.

- Какая красивая пара, — думала себе дверь, — я бы была рада, если бы у них из этого что-то вышло, если бы они стали тут жить вместе. Этому дому очень бы помогло прикосновение женщины.

Залепухин был настоящим козлом. Нет, у него не было копыт, от него не воняло, и он не любил капусту. О наличии у него рогов могла сказать только его жена. Но она молчала. А Залепухин не спрашивал. Козлы мало чем интересуются, что касаемо их собственной жизни и тем более – личности. И уж совсем им противны всякие неприятные подробности.
Поэтому, Залепухин не подозревал, что он козёл. Чувствовал – что-то с ним не то, но что именно, понять не мог. У козлов всегда так. Знают о ближних почти всё, а о себе – только хорошее. Это как с покойниками.
Первый раз его назвали козлом ещё в школе. Залепухин тогда подумал, что это несправедливо. А главное – за что? Насрал в мешок со сменной обувью одному ботану, который не дал списать контрольную. Всего делов то! Правда, обращение «козёл» тогда прозвучало не конкретно к Залепухину, а так… в пространство. Он ведь никому ничего не сказал. Просто насрал и тихо похохатывал, наблюдая издали за реакцией хозяина мешка. Только когда возвращался из школы, что-то внутри у него скребло и неприятно зудело. Где-то в области солнечного сплетения. Залепухин не придал особого значения собственному недомоганию, подумав, что это сосиски из школьной столовой, скорее всего. Или булочка, которую он украл из портфеля своей соседки по парте.
«Сука долговязая. Мало того, что не обращает на меня внимания, ещё и булка эта теперь… нужно будет завтра тоже ей в мешок насрать», — подумал Залепухин и злорадно улыбнулся.
Козлы не отличаются особым воображением. Если уж начали срать в одну точку, будут заниматься этим, пока по рогам не получат. Или не засрут всё.
По рогам не давали, Залепухин привык и начал потихоньку гадить во все мешки без разбору. Гадил до тех пор, пока в раздевалке не поставили дежурного.
«Сволочи», — подумал Залепухин, — «а как весело было».

В армии портфелей не носили, вещмешки выдавали только при выезде в полевой район, в общем, срать было некуда. Да и хлопотно. Поэтому, Залепухин начал промышлять воровством. Воровал в основном деньги. Тратить боялся и прятал украденное в ножку кровати. Воровал до тех пор, пока в казарме не начались волнения. Опасаясь шмона, Залепухин во время ночного дежурства достал накопленное и положил в первую попавшуюся тумбочку.
Хозяина «первой попавшейся» били коротко, но больно. А потом долго и затейливо чмурили.
Во время бития «крысы», Залепухин стоял в стороне и чувствовал жжение в области яичек. Во время затейливого чмурения, остаточные явления в его организме постепенно затухали.

На втором году службы, дежуря на коммутаторе, Залепухин подслушал разговор жены одного из прапорщиков с её любовником. Недолго думая, он достал чистый лист бумаги, газету «Красное знамя» и ножницы. Остаток дежурства Залепухин провёл за вырезанием отдельных букв и слов из газеты. Кастрированные слова он разместил на бумаге в виде текста следующего содержания:
«Уважаемый гвардии прапорщик Кукла В.С. Вашу жену ебёт младший лейтенант Андреев М.Ю. Ха- ха. Ваш доброжелатель».
Через неделю прапорщик Кукла вошёл в оружейку в сопровождении дежурного по роте. Кукла достал из пирамиды «калаш», забил рожок и, уперев автомат в стену, налёг на него грудью.
Прапорщика не стало сразу, а одна из пуль раздробила ногу дежурному сержанту.
Залепухину было не смешно. Яички гудели, а в области солнечного сплетения прочно засел металлический стержень. Залепухин, первый раз в жизни по-настоящему зассал.
Но ничего в жизни не длится вечно. Инцидент позабылся, яички отгудели, стержень отторгнулся. Залепухин вернулся к прежней жизни. И постепенно демобилизовался.

На гражданке Залепухин первое время бездельничал, пока не понял – срать в портфели и тырить мелочь было уже не актуально. Актуально было всеми правдами и неправдами зарабатывать деньги. Неправдами получалось быстрее и больше. Он устроился на работу, где козлил по мере возможности, обкрадывая предприятие. Женился, и потихоньку начал срать в душу жене. Заморочек с болями в солнечном сплетении и в области паха он уже не испытывал.

Залепухин пошёл вверх и вширь, поступив на должность главного бухгалтера ликероводочного предприятия. А потом случилось непредвиденное. Залепухин залетел и сел. Сел прочно и надолго.
Уже в зале суда он почувствовал, как его яички жалобно сжались и зазвенели. В области солнечного сплетения вообще творилось чёрт знает что.
Зона – не гражданка, и даже не армия. Разглядеть в Залепухине козла было несложно. Козёл звенел яйцами, пыхтел солнечным сплетением, но в итоге обломался, оперился и стал петухом.


© viper polar red

После работы поехал к маме. Сел в маршрутку, достал журнал, читаю.
Через пару минут в салон протискиваются двое ребят: одному лет семь, другому - двенадцать. С ними, как оказалось позже, их учительница.
Мальчишкам не сидится на месте, крутятся, хохочут. Мне всё равно, я устал, дремлю себе в уголке.
Учительница через каждые пять минут одёргивает мальчишек
- Ваня! Прекрати крутиться! Игорь! Имей совесть! Я всё матери расскажу!
Так длится уже добрых пол-часа. Вскоре не выдерживают рядом сидящие тётки
- Мальчики! Вы в общественном месте! Как вы себя ведёте!
- А мы обезьянки! - корчит рожицу младший мальчишка своему другу.
- Свиньи вы, а не обезьянки! - горячатся тётки - В клетки вас посадить надо! Как с вами учителя справляются?!
Мадам, спутница мальчишек, горестно вздыхает, сетуя на тяжёлую жизнь.
Сочувствуя учительнице, тётки предлагают здесь же накостылять мальчишкам по шее. Поднимается визг и ор.
Вдруг, сидящий в углу паренёк, до селе тихо наблюдавший эту картину, громко произносит, глядя на мальчиков
- А, давайте, я вам фокус покажу?
- Какой?! - тут же уставились на него ребята
Паренёк достал из рюкзака верёвку
- Сейчас я разрежу себя пополам вот этой верёвкой! - показывает мальчишкам.
Отводит руки за спину, растягивает верёвку за два конца, отводя руки в сторону и каким-то чудесным образом "разрезает" себя пополам!
Мальчишки смотрят разинув рты!
- Повторить? - улыбается парень.
- Даааа! - визжат мальчишки.
Фокус этот ему пришлось повторить раз десять и, конечно, в конце по секрету рассказать всем разгадку, подарив ребятам кусок верёвки.
- Ну что, поняли фокус? - обратился он напоследок ко всем
- Поняли! - радостно засмеялись дети.
- Что ж тут непонятного теперь! - усмехнулись тётки.
- Не-е-ет, милые мои! - засмеялся женщинам в ответ парнишка. - Ничего вы не поняли! Вместо того, чтобы битый час орать на детей, хоть бы кто-нибудь из вас попытался улыбнуться им! Вот так они и растут: крики, подзатыльники, вечное ворчание, что им ничего не нужно кроме компьютера! А что им остаётся, если вас хватает лишь на то, чтобы орать на них?!

Маршрутка остановилась, и парень вышел, помахав мальчишкам рукой, но мальчишки не ответили, им было не до того, они оттачивали исполнение фокуса, чтобы продемонстрировать родителям, которые не дослушав их, погонят в кровати, спать.

Настройка.

Жара… Как же жарко в этом июле… Эх, если б не работа – махнул бы куда-нибудь в поход на пару деньков: озеро, пляж, палатки, шашлычок вечером… Опять же с гитаркой вот поехал бы…
Мечты, мечты. Приходится избегать удушливого, липкого зноя, сидя на раскаленной набережной, потягивая пиво и лениво перебирая струны.
Куда веселей дело идет к вечеру, когда жара спадает, наступают сумерки, зажигаются фонари и набережная наполняется шумным народом, выползшим на прогулку после душных коробок офисов, мастерских, складов. То тут, то там слышны тосты, женский смех, перебранки. Менты лениво гуляют вдоль набережной, снисходительно поглядывая на шумные, пьянеющие компании – не подходить же к каждой! Интересно, о чем они беседуют, вот так прогуливаясь, заложив руки за спину – уж не о Ницше ли и о Канте?
Он вылил в рот обжигающую жидкость из очередного пластикового стаканчика, заботливо налитого рукой друга, запил разбавленным соком и забренчал на гитаре, поглядывая по сторонам. Вот мимо их компании медленно прошел какой-то грязный, испитый мужик – не БОМЖ, но близок к этому. Он поглядел на музыканта, и тот заметил на покрытых щетиной щеках блеснувшие в свете фонаря слезы. Это по набережной шло Отчаяние.
Рядом раздался нестройный, но громкий гогот – это заржала стая парней, сидящих по соседству. Парни пили водку, заедая ее семечками из огромного пакета – общак. Они сплевывали шелуху перед собой, будто соревнуясь, кто дальше плюнет. Один из них встретился с музыкантом взглядом, встал и подошел ближе.
- Слы, братан, ты Круга умеешь изобразить? – густым басом поинтересовался он, - «Золотые купола»?
- Да не, не знаю таких песен…
- Ты че «не знаю»! А ну, подбирай! – и он запел, не попадая в ноту: - Дом казённый предо мной, да тюрьма центральная…
Музыкант начал подбирать аккорды, вслушиваясь в слова и пытаясь понять мотив песни, но тут певец, скосив глаза набок, протянул:
- О, какая цыпа! Слы, котенок, а давай знакомиться?
Он увязался за какой-то девушкой, торопливо стучащей по бетонным плитам набережной каблучками, подбежал к ней и даже схватил ее за рукав, но тут она развернулась, что-то зло прошептала ему в лицо и, выдернув рукав, заспешила дальше. Парень остался стоять, разинув рот, под дружные насмешки друзей.
- А не спеть ли мне песню о любви… - Затянул музыкант. Его тут же поддержал нестройный, но мощный хор друзей, пьяных то ли от водки, то ли от музыки, то ли от всего сразу и в полном объеме.

Струна первая. Милосердие и отчаяние.

- Все пропил: семью, квартиру, паспорт пропил… Жизнь свою никчемную тоже пропил, а ведь был Светило науки! – возмущенно шептала баба Люся подружке, бабе Вере, сидя вечером на скамеечке у подъезда.
Они с ненавистью и презрением смотрели на грязного, худого, заросшего кустистой щетиной человека, который, сидя на лавке напротив, разложил на помятой газете нехитрый ужин: полураздавленный спелый помидор, обветрившийся кусок вареной колбасы, черствую булку с маком, переспелый банан и 0,75 «плодово - выгодного».
- Это ты, Вермихална, не знаешь – только переехала, а так его весь двор знает, алкаша проклятого. Он поначалу инженером был известным, командировки все, банкеты, переговоры, делегации. Все соседи им гордились, когда по телевизору его показывали. Потом за что-то там деньжищи большие получил – и понеслось: раз пьяный по двору шел, два, три, потом жена ушла, дочку забрала. На весь подъезд ругались – я слушала… слышала… Потом вообще запил, квартиру продал и с голой жопой остался. В подвале вот живет…
Алкаш задумчиво жевал булку с маком, уставясь в пространство. В тысячный раз он вспоминал свою жизнь – отрывками, клоками – так, как он ее запомнил.
Вот после учебы в ВУЗе по распределению он попал на авиаремонтный завод, инженером – конструктором. Денег хватало, хоть зарабатывал и немного. Вот после смерти матери остался один в двухкомнатной квартире. Вот получил повышение по службе. Вот познакомился с молодой, красивой, веселой девчонкой, Нелей. Вот отыграли свадьбу, вот родился ребенок. Потом друзья познакомили его с немцем Фридрихом Штелле, который оказался его коллегой. Немец предложил неплохие деньги за некоторые нюансы производства. К тому времени денег в семье стало не хватать. Он согласился.
Такой суммы в его кармане еще не было. Он купил жене с дочкой роскошные подарки, обновил в квартире мебель, неожиданно у него оказалось много таких милых и добрых друзей, что с каждым из них хотелось поговорить, развернуть им душу. Он начал пить. Как в тумане постоянные сборища дома, в прокуренной кухне, поздние возвраты домой, укоры и ссоры с женой, ее

Да нахера я вообще стал встречаться с тобой, а уж в этот день точно не надо было и ведь все же было против… Блять и солнце с утра вообще не было и холодно блять и на работе завал. Нахера, ну нахера я повелся на твой звонок, ебаные телефоны ссука теряешь их теряешь, блять топишь, ломаешь, а они все равно достают, блять как, выстрел снайперский прямо в висок ну или в ухо если уж быть до конца точным, ты еще даже не понимаешь что мертв а уже все соединили... Не надо было…

Как блять по заказу после обеда, солнце прямо блять как лампочка включилось, падла как сыр в мышеловку положили… И ты тут еще позвонила и по работе, всех как назло порвал, выебал и выстирал, герой хуев, ну как же это было не вовремя все. А я дурак, как обрадовался, што ты звонишь и што время есть у меня и ты сама меня зовешь увидеца. Ну, а куда естественно на набережную, куда ж еще? Блин ты такая красивая, я ссука такой довольный, ты болтаешь без остановки, и мне так хорошо, я так люблю тебя, так люблю слушать твой голос, даже не то, што ты говоришь, а просто твой голос. Помнишь ты еще иногда, еще чета там говоришь, говоришь, я слушаю улыбаюсь потому што нихера не слушаю на самом деле, о чем ты, просто слушаю голос, а ты потом раз… и спросишь че-нить, а я тебе «Да, скорее всего, да…», а ты потом дуешься, а мне смешно блин...

Да и в этот раз было точно так же, мы шли по набережной, ты болтала, я слушал как умел, дошли почти до шпиля, а там вату эту сахарно-воздушную продают… Тебе ваты этой прямо срочно захотелось, как можно вообще так любить сладости, ты даже чаем не запиваешь торты и пирожные, ты можешь запитать пять пирожных с одной чашкой чая, блять для меня это непостижимо до сих пор, мне штоб, сточить одно пирожное нужна по крайней мере одна кружка чая.

Я же говорил «Тебе стой у шпиля и никуда не ходи, без меня», а сам поперся за этой ватой, нахуй бы она не завалилась. Ну и естественно там была дикая очередь, блять что за страна, день среди недели, время рабочее, вата, уж кому бы она была нахуй нужна? Нет, очередь, и еще какая, человек 10 наверно и продавщица, ссука, классическая такая, кое-как шевелица, блять их учат где-то, што ли кровь сворачивать. Везде вроде все есть навалом, а как чета надо, все пиздец как в СССР, было, было и все закончилось, есть тока в одном месте, но там как в мавзолей очередь с записью на ладошке.

Короче взял я тебе этой ваты, иду, слышу летит по Гагарина, ссука Аэртон Сенна, прямоток блять перепонки вырывает и хуячит-то главно дело как по автобану… Потом хуякс завижжали шины чета куда-то еблысь, потом тихо так ссуко стало, а потом кто-то как заорет мне аж поплохело, блять думаю, че орать-то так, добрых людей пугаеть.

А сам иду и нихуя не чуствую, ну хоть волосок бы блять пошевелился хоть какое предчуствие, нихуя. Подхожу к шпилю, весь как клоун радостный, щяс позырю, как ты вся измажешься в вате своей, как я потом тебя поцелую, а губы сладкие, сладкие от ваты, тока липкие… Толпа от шпиля ломанулась на дорогу, я еще подумал заебись, быстрее тебя увижу, а то ты вечно, то у художников, то у музыкантов, то бля лошадок тебе погладить хочеца, а я мотай круги вокруг шпиля как пони, а где ты, а где ты… А правда где-ты? У шпиля ни единой души… Да ну, не, не, не может быть, чтоб ты пошла смотреть на аварию, не, не, ты ж знаешь, я не люблю этой хуйни, у меня ноги отнимаются, когда я вижу всякую такую херню с кровью и костьми…

Блять!!!!!! Не, не, не, не, не, не, погоди… Не, не, не может быть… Ааааааааа… Я с этой ебаной ватой в обоих руках бегу к толпе, ссука, нахуй я вообще брал эту вату, НАХУЯ!!!! НАХУЯ!!! Ты вышла на дорогу!?!?!? Не может быть!!!

Блять, я еще не протиснулся сквозь толпу, а уже все знал… Я уверен был что там ты, и я уверен был, что все хуево. Но што настолько хуево…

Я с ватой этой ебаной, все никак не мого расстаца, я уже видел, што ты лежишь на дороге, я видел, што пидор этот Шумахер ебаный, сидит в машине белый как, ссука, мел, и звонит куда-то, я уже стоял над тобой и не знал куда мне деть эту вату, блять, нахуй я ее вообще

Боже, как черствы, как бесчувственны люди! Особенно с утра. В частности – на пути к вокзалу.
Я шёл, горестно скукожившись от наваленных в душу бед, покачиваясь и подвывая от ужаса.
Ужасным был выплеснутый в лицо неправедный гнев. Невыносимы встречные, полные странного достоинства, лица. Страшен сушняк, и до боли противны акации. Они полны южной местечковости, акации эти, хуже каштанов и абрикос, хуже платанов, которые в принципе, недурны, но тоже противны с бодуна, подлые в своём жирнолепии и растительном безрассудстве. Из увеселительного заведения, тускло мерцающего дешёвым неоном, — Ультрамарином оно звалось, голубенькое изнутри, — сонными ртутными каплями выдавливались останки ночного куртуазного взвара. Останки вызывали тошноту, как и водится у останков, чьи бы они, суки, ни были. Я обошёл парковку по дуге, чтоб не вляпаться, и дуга эта была курской до безобразия – изнемогшее тело вступило в неравный бой со строптивым сознанием, и это тоже было невыносимо и гадко. На площадь к Южному вокзалу я вышел, крепко вцепившись в дензнаки. Мелкие, грязные и недостойные, они разбегались по всем карманам, а я ловил их, суетливо, как слабоумный пасечник, потому как, если и держалось ещё за что-то моё недобитое эго, так это за них, за всеобщий эквивалент, за порядком иссякший источник, за поганое лживое дерьмо, которое было сейчас куда лучше правды, и сакральней божьего храма, мимо которого я и плёлся, подволакивая колени к локтям, или как там ещё, не скажу, да и что говорить, если горе.
Стеклянные двери с паскудной готовностью разбежались в стороны, но на секунду я успел задержаться на отражённом, но тут же вдрызг разорванном сходстве – такой же лохматый, грустный, неубранный, как и тот, с чемоденчиком и тремя пистолетами, отягощённый по жизни кремлём и вечным похмельем. Сходство дало сил найти кассу. Найти остальное я мог на слух, на ощупь, и даже по запаху.
Разумеется, нашёл.
И всё приобрёл.
На все деньги.

Сидя в душном купе, я страдал как Иов на гноище.
Даже сходство с кумиром, с голубоглазым и чистым пивцом вальпургиевой ночи, даже это неприметное сходство не радовало. Да, он был с полным чемоданчиком и ехал в Петушки, где пустоглазая блядь с косой до попы, младенец, и вечный жасмин. Я с полным рюкзачком метил в изысканно-дохлый Питер, но вовсе не к бляди, а от, и младенец уже лепечет о разделе имущества, и жасмина нихуя, один лишь камыш, а в нём – педикулёзные драные утки. Как и он, я ощущал себя бесполезным ископаемым, точно так же вникал в лица попутчиков, что-то в них прозирал, но прозрения эти вызывали отторжение надежд от веры, а к тому же грозило отторжение вод, потому как поезд не трогался, а на поссать денег было исключительно жалко. Это всё равно что проссать невыпитую бутылку пива, помню, подумалось мне, и я самонадеянно и поспешно купил эту бутылку, и назло туалетных дел мастерам выпил, и ушёл весь гордый, вдаль по перрону, а теперь вот сидел, заплетшись тугим узлом ниже пояса, и страдал. О, как я страдал! От безбожья, скуки, и перхоти. У Иова, помнится, была проказа, что хуже перхоти, но ведь и черепица была, чтоб скоблить, а у меня не было черепицы. И попросить стыдно. Да и у кого тут попросишь? Разве у того, в годах, что напротив, сурового в пейсах, на манер Вилдада Сахфеянина? Помню я, как упакал этот Вилдад другу своему Иову, помню…
К тому времени, когда спасительная дрожь прошла по вагону, у меня уже затекли ноги, и накопилось немало вопросов к Тому, Кто Есть Сущий.
Питьё водки из горла – облагораживает. Ибо притупляет врождённую спесь, но обостряет чувствительность. Тамбур был влажен и вонюч, зато благодатно пуст. Как и мочевой пузырь, облегчённо прилипший к слепой кишке. Я пил водку, как веничкин пианист, запрокинув голову, распустив власы, изогнув пальцы рук, да и ног, кажется, тоже. С каждым глотком меня попускало, торкало и нахлобучивало. Я становился идеальным оружием, на манер автомата Калашникова: всякий вдох заряжал, любой выдох — прицеливал в вечность. Уложив в мозговую обойму непременные 250 едениц *Хортицы*, я выстрелил себя в сторону купе. Немного веером, но в итоге – достаточно кучно.

И, разумеется, попал. Как кур в ощип, как кручёный шар в лузу, как тот пресловутый снаряд, что два раза никак, а вот надо-же!
Не подумайте, что я разлетелся дикой шрапнелью, угодив в купе, что накрыл всех троих без остатку, нет. Я, скорее, вполз, как иприт в траншею.Или фосген. Тихим зарином просочился, что чуть тяжелее спертого воздуху, этаким Циклоном-Б, без вкуса, и в целом даже без запаху. Натурально в щель, ибо дверь пошире брезгую приоткрыть, – привык входить узкими вратами, чего там, — сел воспитанно в уголке, и затуманился набившей оскомину грустью. Чёрт с ним, что беды мои