Здравствуйте, дорогие остолопы! Я знаю, что вы пиздец как соскучились по нашим урокам. Индекс кретинизма ваших творений зашкалил за все мыслимые нормы, поэтому вам срочно необходимо ознакомиться с творением некого Исаака Сабра «Альфа Центавра (2004 г.)» Вот, втыкайте, олухи.
 
— Вот и прошёл год после великой природной катастрофы. Я че-то не придумал, что это была за катастрофа, поэтому просто поверьте, что она была пиздец какой великой. Но и сейчас у землян не изменилось мнение о планете для эвакуации. Впрочем, оно остаётся неизменным аж последние несколько сотен лет (то есть, примерно со времен Петра первого): единственная солнечная система, где может быть планета пригодная для жизни, это Альфа Центавра.
Ведь не секрет, что планета Земля достигла кризисной стадии загрязнения. Какие уж тут секреты! Уже прошли времена, когда учёные только предсказывали приход этого дня. Какого еще дня, спросите вы? А не ебет, какого! И мы, глупцы, лишь смеялись над этим.
По воле своей невежественности мы всё больше убеждались, что это лишь слова, и продолжали уничтожать этот прекрасный мир. Дошло до того, что температура перешагнула критический барьер и достигла двух-трёх градусов выше нуля. Это пиздец какой критический барьер! Умерли все пингвины нахуй! Год за годом фабрики, заводы загрязняли наши реки, моря и океаны, и дошло до того, что в мире просто не осталось ни грамма чистой воды. Вы, блять, представляете, сколько надо слить гавна в океан, чтобы там не осталось чистой воды!!! Вот столько вы, суки, и слили! Уже нечего загрязнять. Выхлопные газы лишили нас возможности нормального обоняния. По новому закону каждому человеку от младенца до старика приходится платить за каждый кубометр полученного воздуха. В среднем 600 Великих Мировых Рублей, между прочим. Китайцам дороже. Но они научились разбавлять. На розничных пунктах раздачи воздуха – давки штопесдетц. На Лондонской Бирже воздуха паника – рейтинг упал на 80 пунктов, ОПЕК сократил добычу воздуха на хуйево знает сколько кубометров в денть. ХОХЛЫ ПИЗДЯТ ТРАНЗИТНЫЙ ВОЗДУХ, СОВСЕМ ОХУЕЛИ, ПИДАРАСЫ!
В целях хоть какого-то продления жизни на Земле пришлось пойти на крайние меры. Ведь нам же нужно было время для постройки межпланетного корабля. Да-да не удивляйтесь. Именно на это нам и нужно было время. Потом расскажу, зачем. В общем, пришлось уничтожить всё, что выделяло углекислый газ и другие отравляющие вещества. Загрязнение атмосферы и кислотность дошли до такой стадии, что кроме уничтожения машин, заводов, фабрик пришлось даже вырубить все инжировые деревья. Не знаю, честно говоря, нахуй было вырубать инжировые деревья, но мне инжир все равно не нравится, так что похуй. Свежие плоды инжира содержат до 24 % сахаров, а сушёные — до 37 %. В плодах содержатся органические кислоты, дубильные вещества, белки, жиры. Дубильные вещества – это пиздец какое гавно, поверьте мне.
К тому же, углекислый газ (диоксид углерода) - это, как известно, основной источник углерода для растений, которые преобразуют его в кислород посредством фотосинтеза, поэтому без него все остальные растения на нашей планете, как вы знаете, тоже похерились, так что на инжир они не в обиде, мвхахахахахахааа! Короче, уничтожалось всё, что выделяло углекислый газ, но, конечно, до истребления людей пока ещё не дошло… — посмеялся человек, стоящий за трибуной.
— Как вы предложите решить эту проблему и не допустить конец человеческой расы? – Спросил репортёр с телеканала CNN.
— Идите на хуй, я ещё не закончил свою речь. Искренне извиняюсь, но я ещё не пришёл в себя после вчерашней смерти моей жены, да упокоит господь её душу. Она покинула нас из-за нехватки воздуха, — пробормотал он и пал на трибуну, прикрыв, лицо руками, тихонько застонал. Потом улыбнулся и подрочил. Зал охватило молчание, никто не понимал что происходит. Но не прошло и пяти секунд, как он встрепенулся, вероятно, поняв положение, и встал. Надо заметить, что для руководителя такого ранга он соображал достаточно быстро.
– Она погибла от нехватки воздуха, – произнёс он еще раз, чтобы оживить ситуацию и звонко засмеялся.
— Лишь недавно мы опомнились и задумались о содеянном. Но было уже поздно. Так и было, — вздохнул он с огорчением, — мы жили лишь для себя, жили одним днём, не задумываясь о будущем! – воскликнул он. – Люди уничтожали всё на своём пути, думая лишь о своей выгоде, а мир рушился под ударами их невежественной нечеловеческой мысли. Да, я не оговорился — они не были людьми. Это были инопланетяне с планеты эргулов (те самые, с «глазами» на пол-ебла, постепенно захватывающие мир и строящие свои базы на наших планетах).
Как располагалось (бля, вот я гоню!), 21 век

Где-то далеко, за пределами известного мира, одинокий Бог перебирает струны кифары.
Он сидит на серебряном мостике, перекинутом через бездонную пропасть, и улыбается.
Звуки, рожденные трепетом струн, стекают с кончиков пальцев.
Ручейки сливаются в реки и наполняют вселенную.
Голоса скорби и радости сплетаются в экмелике бытия.
Бог касается струн, и радужные сферы миров отправляются в бесконечное путешествие.
И если ты будешь плакать, то я приду и успокою тебя.

Нравится? Это аметист. Если включить свет, то он оживет.
Милый, говорят это вдовий камень.
Ерунда. Это камень любви. Посмотри, разве он не прекрасен?
…
Осенний помет лучше. Но что есть, то есть. Тебе же срочно. Бери, хороший кобелек. Мать анонсировала прекрасно. Чутье, подводка, стиль… Не пожалеешь, вообщем.
Прививки не забудь сделать. Ну, удачи.

Какой славный! Как его зовут?
Давай, назовем Чарли. Сеттер Гордон Чарли. Звучит?

Чарли. Рядом!
Влажный мох пружинит под лапами. Тысячи запахов возбуждают, куда-то зовут, тянут в сторону. Среди них он должен найти один. Единственный. Если найдешь, лучшая награда твоя. Радость Хозяина – твоя радость. Лучше награды нет.
Чарли. Дальше!
Подрагивающий нос втягивает воздух. Движения становятся медленней. Плавней. Он сможет. Здесь! Поджатая лапа, не успевшая завершить шаг, нависает над покрытым росой цветком. Хвост вытягивается в одну линию со спиной.
Вперед!
Сжатая пружина мышц распрямляется, поднимая на крыло затаившуюся в кустах птицу. Грохот выстрела бьет в спину, и окровавленная куропатка падает в заросли ежевики.
Апорт!
…
Компания выражает самые искренние соболезнования. Мы скорбим вместе с вами о безвременной кончине. Навсегда останется в памяти не только его профессионализм, но и замечательные душевные качества… Безусловно, семье покойного будет оказана всяческая поддержка. Организацию похорон компания берет на себя.
Капли дождя стекают с восковых лепестков. В черную ткань платка вплетены серебряные нити. Ей всего тридцать пять.
Пожалуйста, заберите пса. Я больше не могу его видеть.


Она работает в виварии Ветеринарного института.
Ее руки по локоть в крови мертвых бродячих собак.
Зажатый в тонких пальцах ланцет вскрывает резиновую кожу, обнажая перламутр внутренностей. Иногда, густая капля остывшей крови попадает на стекло огромных очков.
Она осторожно снимает их, и близоруко щурясь, вытирает полой серого, в бурых пятнах, халата. Подготовка материала для лабораторной, будь она неладна.
По вечерам женщина заваривает душистый чай, отделяя серебряными щипчиками пару листочков мяты, и наслаждается ароматом, поднимающимся из фарфоровой чашки. В фиолетовой глубине аметиста, оправленного в желтое золото, загадочно мерцают алые нити. Длинные тени скользят по комнате. За окном танцуют одинокие снежинки.
Тридцать седьмой день рождения канул в трехметровый сугроб. Ей нравится Григ.

Каждое воскресенье он приходит на Птичий рынок, чтобы купить мотыля и дафний.
Рыбок всего две. Громадные телескопы, вяло пошевеливающие вуалевыми хвостами, неподвижно висят в темной глубине трехсотлитрового аквариума. Серебристые ленты пузырьков стремительно поднимаются ото дна к поверхности. Иногда, рыбки подплывают к ним, и широко открывают рот, заглатывая отдающий резиной воздух компрессора. Алая кашица мелкого мотыля копошится в железной банке. Телескопы медленно плывут на выстукиваемый короткими пальцами бравурный марш. Сев за стол, стоящий напротив аквариума, человек кладет голову на ладони и смотрит на пирующих уродцев. Ему уже пятьдесят. По утрам, как всегда, растворимый кофе и вялые кнопки пульта ТВ.
Он ненавидит классическую музыку и боится бездомных собак.

Брюхо поджато к хребту, правого уха нет, из раны на лапе сочится гной. Давным-давно хозяин называл его Чарли, брал с собой в лес, позволял приносить убитую дичь.
Жратвы было завались, уютно трещали в камине дрова. Теперь хозяина нет. Камина тоже. Черная сучка с соседней помойки месяц назад цапнула за лапу. Укус не заживает, с едой совсем плохо, снег заметает замерзшие лужи. Пес закрывает глаза. Ему снится озеро. Шар окровавленных перьев рушится в воду недалеко от берега. Он несется по мелководью, поднимая тучи брызг, хватает добычу и со всех ног торопится назад. Хозяин треплет по голове. Пес подбегает к луже, и жадно лакает прохладную воду.
Ветер свистит над пустыми прилавками Птичьего рынка. Струйка желтой слюны, свисающая с клыков, постепенно превращается в лед.
Он открывает глаза. Его мучает жажда.
Псу не до песен.

Мужчина

Он сам не понимал, как такое количество криков вмещается в его голове. Они будили его, заставляли вздрагивать, ронять приборы за едой, мешали думать, работать, мешали жить...
Крик ночного кошмара — хриплый, раздирающий в клочья паутину сна; крик бессильной ярости — скрипяще злобный, с закушенной губой; бесконечный крик степной свободы — длинный, разносимый ветром по ковылю и сухому типчаку; крик одиночества — коленнопреклоненный, волчий, с эхом огромной беременной луны в затылке.
И конечно, любовный крик, нежный, стонущий… Так всегда кричала его жена, когда вздымалась гибким сводом, приподнимая на себе его тяжелое тело. Крик ручейками струился от раскинутых рук, через шею по плечам, груди, вдоль живота, впадая в маленькую точку мироздания, роняя капельки крика на смятую горячую простынь. Словно она заново рождала его...
Он любил смотреть, как жена играет на старом, дребезжащем рояле, наматывая на длинные тонкие пальцы черно белые нити звуков, смешно гримасничает и встряхивает челкой в такт. Любил чувствовать шепот травы жесткoй ладонью, подставлять спину под стук и таканье тяжелых капель воды. Он видел музыку в танце, и когда замечал малейшую фальш движений тела, морщился презрительной ухмылкой и уходил взглядом на поиски гармонии, гармонии ее танца.
Почему??!!! Ну почему столько криков в его голове??!!
Он слышал их, но не мог услышать, как и все остальные звуки, потому, что с рождения был глухонемым.
Перворожденный младенческий крик крепко застрял в его глотке прочным стеблем нераспутившегося цветка с бутоном свинцовой тишины… Тишины черной и беззвучной как ночь, как одиночество… Тишина и крики поселились в нем, когда ушла жена.
Ушла надолго… на много длинных пауз. Ушла, не сказав ни слова, он бы все равно не услышал. Ушла, окунув его в тишину молчания и бездну беззвучия.
Он не слышал звуки, но помнил их нерожденной памятью зародыша в материнской утробе и забыл, когда его выдавили из родного чрева. Только жена заставила его заново вспомнить и окунуться в ноты жизни, рассказала любимыми пальцами о цокоте, шуме, пении, этюдах и ноктюрнах. Жизнь и женщина… женщина, как музыка жизни, без нее только черная тишина и крик...
Сегодня ему приснился сон, будто свинцовый бутон в горле зашевелился, дрогнул и распутился огромным цветком бесконечного цвета звуков: зеленого шепота листьев, желтого вальса осени, смеха сирени, тонкого напева белой кипени вишни и алого стона мака.
Странный сон. Вещий. Значит она вернется и крик вновь обернется музыкой.
Он улыбнулся своему отражению утра и стал спешно одеваться, напевая бодрый мотив рукой. Нужно успеть купить к ее приходу цветы, поставить букет на рояль и ждать… ждать возвращения женщины и музыки… они всегда приходят вместе.

ДжоLиzzа

Жизнь стала походить на передышки между боями. Дни летят серебряным дождем пуль, длинные пустые разговоры разменяны на краткие смысловые перекуры, я тщетно пытаюсь отогреться одноразовым огнем зажигалок. Тени прошлого проступают на влажном асфальте, напоминая о солнечных днях.

Как говорил граф Калиостро «Чувства подвластны разуму, разум подвластен чувствам, круг замкнулся». Круг замкнулся прочной цепью, пристегнув на эту цепь цели и чувства, а я не умею жить на цепи, предпочитая ей бескрайнюю степь выбора. Я скучаю по ней, по ровной степи с сухим ковылем, мягким типчаком и душным запахом разнотравья.

Какофония Майдана разрывает барабанные перепонки и дергает внутренние нити, будто тихо ноет больной зуб. Хочется застыть в сердце серой площади и, зажав ладонями уши, выораться во всю силу легких, чтобы остановить все и вызвать тишину. Абсолютную тишину высококачественного спокойствия: застынут длинные полоски ветра в синих плащах мальчиков-милиционеров, замрут складки на лбу водителя черной машины, бессмысленный взгляд пивных глаз подростков на Крещатике смешается с туманом утра. Дождь согреется дыханием миллионного города и капли вскипят колкими точками на коже каштанов, вскипят и испарятся, воспарят вверх неприкаянными душами осени.

Весна — пора бесконечного поиска смысла жизни и себя в самой весне...

Со временем многое кажется смешным и неважным, начинаешь ценить саму жизнь и свою и чужую, как физическое присутствие окружающего мира в миллионах капель миллионов людей. Будто идет дождь, щедрый человеческий дождь: каждая капля — чья то жизнь, никто не знает как долго тебе лететь до теплой земли и с какой каплей суждено слиться в полете. Остается получать удовольствие от самого полета, находя именно в этом смысл… свободное падение длинною в жизнь...

ДжоLиzzа

Я вас выебу!
Все-таки, выебу!
И обрушу небесную твердь
В синий дождик, скользящий по вырубкам…
Вы не верьте… не верьте.
Но смерд
Мне доставил ключи вашей спаленки,
Той, что в стиле Ампир убрана.
Я войду.
Я сниму свои валенки.
Мне – плевать, вы ведь мне – не жена.
Ваш паркет скрипнет жалобно –жалобно
Под моею ногтистой ступней,
И качнется, как лайнера палуба,
И засветится гнилостным пнём…
Так таинственно…
Так неожиданно…
На кровати, под негою сна
Вы томитесь невестой на выданье…
«Но не сжата полоска одна»…
Что держать под подушкою выдергу,
Коль еще до пришествия дня
Я Вас выебу…
Как я вас выебу!
Если встанет на Вас у меня…

Ушелец

– Хочу шубу, – заявила мне Людка на излёте зимы. – Ко дню святого валентина хочу, – обрадовала она. – Купи или до Первомая не дам, – надавила каблуком на яйца, стерва.
– Денег нет, – ответил я, – Ходи в пальто, оно ещё такое…ммм…коричневое! Тебе идёт, – выкручивался я. – Да и не праздник это.
– Купи или дрочи! – упрямая она, хоть гвозди об голову гни.
– Сама ведь попросишь, а я принципиально ебать не стану, – вильнул я от растраты в скандал.
– Что?! Будешь в руки долбиться до Ивана Купала принципиально, блять! – Людочка у меня во всех праздниках хорошо разбирается. Кроме выдающихся сисек, это её единственное достоинство. Что меня очень устраивает.

Неделю почти после дня валентина не разговаривали. А организму на принципы плевать: ему фрикции и, как следствие, эякуляции подавай. И как-то нечаянно он познакомился с гламурной кисо. Сам-то я не особо всякую розовую нечисть люблю. А он догнал на улице и светский разговор затеял.
– Девушка, а, девушка! А у вас что-то черное и волосатое выпало, – без моего участия говорит.
– Так бери и пользуйся, – резко так обернулась, за пизду даже не схватилась, и презрительно мой пролетарский прикид обсмотрела. Ни я, ни организм даже не нашлись, что ответить, кроме смущенного: «Спасибо, но оно воняет».
Потом вообще муру какую-то плести начали сообща. Приплясывали, шаркали, балагурили, рассыпались в ужимках и угрожали. В общем, теряли лицо перед весьма эффектной и миловидной кисой. Поначалу не велась, но потом скрипнула в голове каким-то подшипником, и вдруг сама пригласила кофе выпить.

Попили кофейку, и мне показалось, что между нами проскочила искорка симпатии. Я даже увлекся – оказалось, не все они такие уж дуры. Попадаются и не такие уж. Лена заявила, что почему-то увидела в моей грубости мужественность. А я ответил, что её гламурастия и есть красота. Напиздел, конечно, ибо в предвкушении ебли морально слаб и беспринципен, как девственник в борделе. Потом в парке погуляли, покормили хлебом лебедей, романтично потерлись жопами об скамейки и к ней домой на чай пошли. Ко мне я не захотел: там Людка, и чай она не любит.

В богатой квартире, обставленной в лучших традициях гламурного слабоумия, я немного растерялся. Всюду плазмы-хуязмы, ни ковров тебе, ни обоев, стены размалеванные, мебеля чудные и унитаз с кнопочками. Сплошная, блять, пластмасса и фарисейство. И Лена, пиздося эта, говорит: «Коньяк, виски в баре. Располагайся, наливай. Я пока лимончик порежу, а потом в ванну: замерзла очень». «Хуяссе, выбор, – глянул я в бар, – могу увлечься. А и ладно, так и так не пара она мне, Боливар двоих не снесёт».

Она шмыгнула на кухню за закусью, а я скромно начислил себе двести пятьдесят вискаря в кружку и в два подхода опорожнил. Даже выжратый виски – напиток, способствующий размышлению, я будто поумнел малость. И задумался о предстоящей ебле как о полумере – эпизодическом соитии на фоне регулярных потребностей. Как же всё бессмысленно в этом мире. Ибо всё тлен и хуета. А главные вопросы «Кто мы?», «Откуда?», и «Даёт ли Анжелина Джоли в жопу?» остаются открытыми. Вопрос с шубой опять же не разрешён...

Вдруг откуда-то из недр комнаты вылез неведомый пушистый зверёк. Размером аккурат с воротник. Было ощущение, что когда-то некий неразборчивый, одинокий кролик выебал слабую на передок крысу, и в результате получилось это.
– А это – Жужу, моя шиншиллочка! – представила животное Лена.
– Шиншилла? Это же бесконечно дорого! – воскликнул я. – Иди к дяде. Пойдешь на воротник?
– Фи, какой дядя грубый, да, Жужушечка? Маленькая моя, цём, цём, цём! Обожаю тебя.
– Тьфу, гадость, – отвернулся я от сюсюкающихся и налил себе ещё кружечку виски.

Пока Лена принимала ванну, я узрел на столе ножницы и скотч. Ножницы, скотч и шиншилла – вроде бы не очень связанные между собой предметы. Но я связал. Сам теперь охуеваю как. Поймал Жужу, быстро обмотал ей лапки и милый пучеглазый пиздюлятор скотчем, чтоб не хрюкала, и начал стрижку. Шерстку собирал в кулёк из-под хлеба. В спешке обстриг я животину, надо признать, не очень ровно – дёргалась и вырывалась паскуда. К тому же, во время стрижки натужно пучила ахуевающие глазки-пуговки, и видимо, хотела срать. Больше всего провозился с непослушным пушистым хвостом – хотел даже отрезать его целиком, но в итоге просто обкромсал на скорую руку. Грызун выглядел отвратительно и походил на больную стригущим лишаем трясущуюся крысу с лохматой и пиздец какой ушастой

Минет
Я никогда не изменял жене. До тех пор, пока мне не исполнилось тридцать. И тогда мне вдруг открылось, что мир женщин огромен и прекрасен. Я завел себе страницу на сайте знакомств и вскоре у меня уже был виртуальный роман с разведенной дамой сорока двух лет. Эти знакомства давались мне легко, я мог часами говорить о наших совпадениях и несовпадениях, но когда дело доходило до телефона, я отказывался брать номер.
Были ли у меня причины? Я боялся сам себя и этих женщин. Я думал, что обязательно попробую в другой раз. Не сейчас, говорил я себе, ведь у тебя такой жизненный период. А потом понимал, что у нас всегда какой-то жизненный период. Так уж мы устроены. И мной овладевала печаль.
Вообще-то, я начал с того, что заполнил анкету. Я убавил себе возраст на пару лет. Мне не нравилось это число – тридцать. Этот ноль в конце, он совершенно мне не нравился. Я решил, что мне будет двадцать восемь, и оставил себе небольшой маневр. Ровно два года, чтобы было время пробовать и ошибаться. Расставьте свои жизненные приоритеты – предложила мне анкета, и я здорово задумался. По правде говоря, у меня совсем не было никаких приоритетов. Максимум секса, написал я. В чем-то другом я не был уверен. За десять лет супружества моя жена так и не поняла, что значит для меня секс, и почему я должен притворяться теперь?
Конечно, я всегда умел встать на ее сторону. Но к тридцати годам я устал считать каждого по своему правым, прислушиваться к каждому мнению. Когда мы совсем устанем, мы, наверное, станем другими людьми. Мы и так другие люди, если разобраться. Взрослые люди. А потом я познакомился с этой разведенной дамой сорока двух лет и решил, что, наверное, хватит бояться. Нет причин бояться, ведь мы все взрослые люди? И у нас, наверное, просто такой жизненный период.
Это так неудобно, - написала она мне. – Пока напечатаешь все это. Я больше люблю по телефону. А ты? А я люблю писать, - подумал я. Но когда-то нужно открывать для себя мир женщин. Давай номер, - отправил я ей сообщение, - давай номер, и я тебе позвоню. Через полминуты она прислала мне шесть цифр. И я запомнил их. Против своего желания я запомнил эти шесть цифр. И мной снова овладела печаль.
Оказалось, что у нее вполне приятный голос. Она писала с ошибками, ставила никчемные мягкие знаки и путала гласные. Но голос у нее был ничего.
- Я совсем не чувствую, что ты младше, - сказала она мне прямо в ухо. Когда беседуешь по телефону, тебе всегда говорят прямо в уши и сложно делать вид, что ты чего-то не понял.
- Наверное, это потому, что я сам этого не чувствую, - сказал я в ответ.
- Приезжай, - сказала она. – Приезжай сейчас, а то потом у нас ничего не получится. Я закручу новый роман и больше не захочу тебя видеть. А пока я одна и ты можешь приехать.
Я выключил телефон. Ухо у меня горело. Я прошелся по комнате туда-сюда, а потом выключил и компьютер.
Уже на улице подумал, что, пожалуй, следовало бы принять душ или хотя бы просто подмыться, но это, честно говоря, тоже был бы маневр. А там где маневр, всегда есть возможность передумать.
- Что? – спросил водила, - спешишь? В темноте он принял меня за тинэйджера. Так даже лучше. Приятно показаться моложе своих лет. Так что я врал этой сорокадвухлетней одиночке, будто я не чувствовал разницы в нашем возрасте.
Я сел на заднее сиденье и закурил.
- Нет, - сказал я, - совсем не спешу. Даже знаешь, что? Поехали длинной дорогой, я пока подумаю тут.
- Так будет дороже, - сказал водила.
- Нет проблем, - ответил я.
Мы поехали самой длинной дорогой. Я даже подумал в какой-то момент, что мы заблудились. Фонари на улицах горели то желтым, то белым светом. И настроение у меня менялось – я то успокаивался, то снова начинал волноваться.
С другой стороны, причин волноваться у меня вроде бы и не было. В юности мы с женой так много говорили о простом женском счастье, что я решил, будто и мужское счастье должно быть обязательно простым. Вот только я так и не решил для себя, что это такое – простое мужское счастье. Наверное, это я и собирался выяснить.
Когда мы приехали было уже совсем поздно. Это оказался спальный район. Редкие окна светились то там то тут. Кому-то не спалось, кто-то, по видимому, просто не собирался спать.
- Ну… давай… - сказал мне на прощанье водила. И я решил действовать.
Я вытащил телефон и снова набрал ее номер. Голос был сонным и соблазнительным. Не важно, ставишь ли ты мягкие знаки там, где нужно, если у тебя такой голос.
- Я здесь, - сказал я, - совсем рядом. И она назвала мне номер квартиры.
В подъезде пахло кошками и нищетой. И в лифте пахло точно также. Дверь ее квартиры была выкрашена в зеленый цвет, будто она была мусульманкой.
- Привет,

Московская нирвана.

Гонщик «Синие Писалки» откурил дури и, распугав ворон диким рыком мотора, лихо вырулил из двора на своей тюнингованной затонированной в ноль двенадцатой модели. Тонировано было все, боковое, лобовое и заднее стекла, фонари и даже зеркала заднего вида. Крутизна тюнинга ясно не ограничивалась нестандартными бамперами, двумя антикрыльями и увеличенными порогами. Как положено была привинчена защита картера и поднята задница, что придало этому транспортному средству безусловно стремительный вид, особенно в глазах владельца. Вершиной доработки «беременной антилопы Гну» была наклейка «СПАРКО» и полированный из красного дерева набалдашник рычага переключения передач. Он воткнул музон и под дребезжащее уханье саба, резво двинул вперед с целью поснимать одурманенных «Хучами» и «Отвертками» девчонок.

Дедушка «Гнилые Дрова» возвращался домой после трудного дня, проклиная неожиданный снегопад и переживая, что сегодня неудачно отбомбился. Он ехал крайне осторожно, размышляя, что неплохо бы переварить пороги на «Манечке», как он нежно называл свой старый Москвич. С каждым днем извозное бабло давалось все труднее, подорожал бензин, «Манечка» разваливалась то здесь то там, словно тришкин кафтан. Да еще эти зажравшиеся молодые, которые все реже хотели ехать на его изделии АЗЛК цвета «мокрого асфальт», которым он так гордился. Коробка гудела. В салоне воняло бензином и старьем. Из штатной магнитолы доносились исковерканные звуки радиостанции «Маяк».

Тетенька «Лупоглазые Фары» возвращалась с работы. Она была менеджером среднего звена в коммерческом банке и занималась чем-то юридическим. Ей было трудно переходить дорогу из-за своего зрения «–12» и поэтому она купила машину, новенький желтенький Ниссанчик Микра, права и новые очки, специально для автомобилистов. Чем отличались очки для автомобилистов от обычных очков она так и не поняла, но девушка в «Интероптике» так уверенно втирала про их несомненные достоинства. что она их таки купила, недешево надо сказать. Ее личная жизнь не складывалась. На работе всю работу свалили на нее, так как она была не блатная и потому что кроме работы ей все равно нечего делать, и все это понимали, ей не нужны были бесконечные перекуры для потрепаться с мужиками, ей не с кем было болтать по телефону. Настроение у нее было плохое. Она устала и хотела писать.

Моложавый мужчина лет сорока уверенно вел свой «11ти летний Фольксваген» по забитым улицам города. Он так и не сделал головокружительной карьеры, но на жизнь хватало. Возможность купить новую иномарку или хотя бы не столь подержанную была, но желания не было. Его самодостаточность постепенно стала принимать гипертрофированные формы, он нашел своеобразные пределы необходимого для себя в быту и на работе. Его психическое состояние было крайне спокойно, а мысли ясны и думал он о завтрашнем вечере, обещающим хорошее пиво в приятной компании. Полулежа в просторном салоне Пассата, одной рукой он расслабленно рулил, а другой постукивал по баранке в такт релаксационной музыке, конкретно это был диск «Малоизвестные треки Йена Гиллана». Тихо шелестел вентилятором климат-контроль. С обогреваемых зеркал стекал растаявший мокрый снег. Московская нирвана.

Гонщик «Синие Писалки» был вне себя. Его реально взбесило, что старый ободранный сарай ушел со светофора быстрее его. Как же это может быть! Ведь у его тюнинговой двенадцатой к глушителю приварена супер-пердячая хромированная банка! А мощный инжекторный движок! Нет, это какая-то ошибка! На следующем светофоре он обязательно должен показать этому Пассату, кто в доме хозяин. Зря он что ли потратил столько зелени на спойлеры и прочие улучшения.

Дедушка «Гнилые Дрова» увидел желтый и решил притормозить, абы чего не вышло, но потом он решил, что проскочит, ибо тормозить в такую погоду стремно, и он добавил газу, но потом обосрался своей смелости и стал судорожно тормозить. Почувствовав неясное поведение древнего Москвича .перекрестный поток не рискнул начать движение, разумно решив пропустить деда. Дед, завидев нерешительность перекрестного потока, мысленно перекрестился и что было дури дал газу, а уж прыти его движку хватало, как он сам считал, и соответствующий красный шильдик «1,7» также был предметом его гордости. Вообщем, пронесло. Пронесло деда со свистом мимо коварного перекрестка.

Тетенька «Лупоглазые Фары» нервничала, ожидая зеленого. Долгожданный свет не включался долго. Гаишник, матерясь про себя, пропускал Каширку, потому что по рации ему сообщили. что по Каширке едет очередная машина с мигалками и он должен

Автор заранее извиняется задохуя букв, бо пестня.

****


Прокурор играл в в QuakеDeath, но не стал прикрывать монитор, зная, что помощник не сунется. Тот почтительно склонился поодаль, стульев за шесть до него, подобострастно согнувшись и дыша в чёрный полированный стол прокурора. Словно конь, приведенный на водопой, он искоса взглядывал на начальство в надежде на литр внимания, но его всё не наливали, страдал секретарь. Но продолжал нависать над черной рекой, ибо дело не требовало отлагательств.
— Извините, что беспокою,- деликатно прокашлялся он. — Нужна резолюция.
Взор прокурора был мутным и мимо.
- Фермеры,- терпеливо сказал секретарь, на всякий случай он слегка улыбнулся. – Дело об убийстве ребенка. Они будут казнить собственноручно, нужна ваша подпись.
При слове «казнить» прокурор оторвался от дела.
- Сами,- сказал прокурор.- Сами так сами. А что за дело, напомните.
Секретарь быстро вытянулся во фрунт и затрещал по-сорочьи:
- Кировский район Лэ О…
- Вы китаец? – спросил прокурор и выпустил очередь.
- Извините. Кировский район, Ленинградской области, поселение Молодцово. Дело от 3 ноября 2145 года об убийстве Екатерины Масловой, пяти лет. Об её исчезновении было заявлено 1 ноября того же года. Поиски ребёнка силами местной милиции и привлечённых городских отделов результата не дали, девочку нашли родители, местные фермеры, проживающие в Молодцово. Поиски убийцы силами местных органов ничего не дали…
- Никому-то наши органы не дали,- хихикнул прокурор и перешёл на следующий уровень.
- Потерпевшая умерла от острой потери крови в результате изнасилования в особо жестокой форме,- задушевно продолжил секретарь.- В области заднего прохода ребенка обнаружено четыре радиальных надреза, экспертиза установила травмы толстого отдела кишечника, несовместимые с жизнью, а также многочисленные травмы половых органов…
- Припоминаю,- сказал прокурор. – Это тот «курильщик»? Из местных, кажется?
- Совершенно верно. Он выкурил порядка… — секретарь замешкался, подглядывая в материалы дела, — десяти сигарет. Наблюдал, как потерпевшая умирает.
- Продолжайте.
- Убийцу обнаружили родители девочки,- послушно затараторил тот, — и передали в руки правоохранительных органов. По результатам проведенной экспертизы, а также по результатам опроса свидетелей… вина полностью доказана, преступник признал себя виновным … суд назначил высшую меру.
— Убит,- сказал прокурор и захлопнул ноутбук. – То есть казнить будут сами. Что они выбрали?
- Тут указано,- засуетился секретарь и подобрался поближе, шурша листами,- они указали классический способ, выстрел произведёт отец. Оружие предоставляем мы, казнить хотят на месте происшествия. Что-то вроде мести. Инструктаж проведем сразу после Вашей резолюции.
Прокурор аккуратно нарисовал подпись посередине красной печати. Фермер, брезгливо подумал он. Фермер будет долго целиться, потом у него устанет и задрожит рука. Или забудет снять предохранитель, или начнёт разговаривать – за что, мол, ты, сука такая… Закончится тем, что выстрелит кто-нибудь из конвоя, а он, затаившись в сторонке, отвернется и будет с нежностью, дотоле невиданной, успокаивать свою трясущуюся фермершу, проклиная тот миг, когда захотел расстрелять самолично. Люди, вздохнул прокурор.
- Почему не у нас в бункере,- спросил он, — зачем везти так далеко?
- На месте преступления хотят,- сказал секретарь,- правилами не запрещается, но отказать можно. Хотя вы уже подписали…
- Усиленный конвой дайте,- пробормотал прокурор и вновь распахнул ноутбук. – Видеоотчёт, как обычно. Свободен.
***

Серый вонючий март кис обочинами, скалился собачьим дерьмом, человечьей новогодней блевотиной; серый бронированный серый фургончик с щелями вместо окон приехал в замусоленный пятиэтажный поселок, пробрался в поля, мимо маленькой фермы. Дальше он поехал за поджидавшим его квадроциклом, по раздолбанной тракторами грунтовке, вдоль линии электропередачи, ныряя в глубокие ямы — тряско, с трудом.
Конвой насчитывал старшего в чине майора, четверых группы сопровождения, шестым был водитель; приговоренный числился номером семь, несмотря на то, что вся экспедиция была затеяна из-за него. Он колотился в ознобе, сотрясая прижатых к нему конвоиров – это был довольно откормленный и мускулистый мужчина с рыхлым, не подходящим ему одутловатым лицом. Под искривлённым острым носом оно будто бы выдыхалось в своем построении: челюсти, линия рта, подбородок сползали к огромному кадыку, стремясь перебраться на грудь, под футболку зеленого цвета. Выражение угольных глаз было

Сначала Дроздов испугался – неужели триппер? Но, проанализировав все эпизоды своей половой распущенности последних десяти лет, сравнив результаты анализа с данными большой медицинской энциклопедии, немного успокоился

Илья Лукич Дроздов, обстоятельный крестьянин 67 лет отроду, был мужиком здоровым, настолько, насколько может быть здоров человек его возраста, всю жизнь пьющий крепкий деревенский самогон из разноцветных карамельных конфет «Подушечки» с повидлом (щас таких не делают), курящий махорку и находящийся в постоянной беготне из избы в курятник, из курятника в коровник, из коровника нахуй …. в общем, болел г-н Дроздов крайне редко.
Но с недавнего времени г-н Дроздов стал неуютно себя чувствовать при посещении туалетной комнаты по малой нужде. Туалетная комната была небрежно сколочена из хвойного горбыля, внутри имелось очко в виде сердечка, что характеризовало архитектора (все того же Дроздова) как натуру кокетливую, ранимую, не лишенную романтизма и тяги к чтению журнала «Glamour». Хотя грубые натуры говорили, что очко имеет форму жопы.
Так вот, в последнее время поссать для нашего героя стало довольно-таки неприятной процедурой: вместо всепоглощающей радости облегчения, например, после пары литров домашнего пивка (а жена Ильи Лукича Изольда Арнольдовна была мастерицей пивоварения) или кваса (Изольда и тут не подводила) Илья Лукич с трудом выжимал продукт переработки по каплям, с долгими перерывами. Надо сказать, что туалетная комната была системы «Unisex» без таких излишеств, как отопление, водопровод и канализация, поэтому долгое нахождение Ильи в холодном помещении (а дело было ранней весной) ни хуя не поправляло его здоровье: «Ну давай быстрее, выжимайся, холодно же, блядь», и злило Изольду: «Илюха, опять дрочишь, извращенец старый, освобождай помещение, мне надо носик попудрить !».
Наконец, в один прекрасный мартовский вечер Илья Лукич понял, что за весь день он так ни разу и не смог поссать. В области паха (а хуле, книжки тоже читаем !) образовалось какое-то окаменение. А потом пришла боль…
Громко стонущего и матерящегося Дроздова погрузили в телегу, запрягли ее в лошадь и увезли в райбольничку, где седой патлатый врач-еврей вынес суровый приговор: «Аденома простаты и нехуй !».
Утром третьего дня после анализа испражнений (нассал-то одну пробирку, а по ощущениям – трехлитровая банка, не меньше) Илье Лукичу было объявлено: «Дед, седни после обеда будем оперировать, ничего не жрать, не волноваться, газет не читать».
Через полчаса пришла санитарка – тетя Зина – злобная бабулька и поставила Илюхе двухведерную клизму. Потом густокраснеющему и густопотеющему Дроздову та же самая шалава-Зинка аккуратно побрила пах и, чего уж там, яйца. Этот момент важен, прошу читателя всегда держать его в памяти !
Я совсем забыл сказать, что старшая медсестра отделения Анджела Карповна приходилась Дроздову племянницей. Отсюда и быстрое приготовление к операции, и любовь доблестной санитарки Зины и вообще внимание, не характерное для бесплатных городских клиник, больше похожих на морги, врачи в которых выражениями лиц смахивают на В.И. Ленина наших дней.
Но эта больница была районной, медперсонал не был избалован ништяками большого города, а старшая медсестра, по сути, была серым кардиналом всего заведения, которую побаивался даже главврач.

Короче, г-н Дроздов был в шоколаде: все знают, любят, мечтают помочь, еще и бубенцы побрили…

Аккурат в день, когда Дроздов готовился к операции, его пришла навестить жена Изольда («Вырвалась, наконец !»). Пройдя в приемное, Изольда углядела племяшку:
- Анджелка, проводи меня до Ильи. Ильюха-то мой Лукич, того, ссать не может, чего с ним ?
- Все нормально, тетя Изольда, у него сегодня операция, к нему сейчас нельзя, приходите завтра, - строго сказала старшая медсестра.
- Ну ладно, я вот ему яйца куриные принесла, пяток, ты уж ему свари завтра, пусть полечится, - бабка Изольда протянула Анджеле Карповне целлофановый кулек с куриными яйцами, перепачканными в помете.
- Ф-ф-у, теть Зольда, ну зачем вы их такие грязные в больницу прете ? – брезгливо поморщившись взяла двумя пальчиками кулек медсестра.
- Попизди мне еще ! Ишь, фифа ! Грязные – значит свои, а не покупные, без сифилиса ! – строго каркнула бабка.
- Без сальмонеллеза, - аккуратно поправила враз присмиревшая Анджела.
В общем женщины распрощались, и Анджела Карповна положила пакет с яйцами в холодильник, стоявший в комнате медсестер (или как там это называется ?).

Еще через полчаса события, что называется, понеслись вскачь…
Вдруг по отделению распространилась

Мой друг Андрей уже полгода снимается в сериале, но вчера и сегодня сорвал людям съемку. Заболел. Врач сказал, что еще дня три, четыре ни о каких съемках речи быть не может.
Ну, подождут, никуда не денутся.
Андрей хоть и младше меня на пару лет, но в последнее время начал активно седеть и сильно переживать по этому поводу, как следствие – ярко выраженный кризис среднего возраста, а с кризисом надо как-то бороться.
Способ борьбы у Андрея прост: чем больше женщин он «окучит» за единицу времени, тем прочнее будет его стареющий мужской ДЗОТ.
Андрюха пустился во все тяжкие: сегодня одна, завтра другая, плюс вчерашняя одна, плюс знакомство с четвертой – потенциальной послезавтрашней...
Его и самого уже колбасит от этой погрузочно-разгрузочной логистики, а что делать? «Седина в бороду - не говори, что не дюж».
Благо, хоть его многие узнают, а то он похож на маньяка - компьютерщика, который живет с мамой и варит из людей тушенку... (хоть бы он этого не прочитал...)
«Но и на Д`Артаньяна бывает проруха...»
Вчера, наш Андрей бежал в гости к одной томной сорокалетней красавице: в руках презервативы, а в кармане брюк дорогое шампанское (может и наоборот, я лично не в курсе, как это бывает, я то женат...)
Легкий морозец, настроение предпусковое, а у подъезда стоят две отпадные девчонки – лет по 18, но из тех у которых с десятиклассницами уже огромная пропасть...
Андрей включил лицо, в котором его легче могли узнать и его узнали. Познакомился, особенно с Аллой, угостил сигаретами, подарил зажигалку, записал Аллин телефон и вошел в подъезд, жаль что полтора часа не резиновые, а то бы еще поболтал с девчонками.
В тот день у Андрея был идеальный муж, ну то есть муж той знойной женщины, был идеальным для Андрея, потому, что работал он водителем автобуса, который доезжает аж до Ростова.
Ну разве не идеал?
Позвонил в дверь, открыла, знойная красотка и Андрей с порога театрально запричитал:
-Боже мой, какая красота, я так по тебе скучал, прости засранца, вчера никак не смог!!!
Все произошло внезапно. Внезапно из ванны раздался бас:
-Что за херня!!!? Это кто там такой!!!?
Внезапно загремели какие-то тазы и открылась в ванной дверь. Басовитый рык стал гораздо ближе к коридору и громче.
Андрей не стал ждать, когда они встретятся взглядами как ковбой с шерифом, а бросился по лестнице вниз.
Муж в одном полотенце, тоже кинулся в погоню, отставание его от лидера все сокращалось и было не более двух пролетов.
Андрей понимал, что если муж вырвется из подъезда на оперативный простор, то от него не убежать.
Нужно было, как зайчику запутать след и перехитрить лисичку.
Андрей выскочил из дверей на улицу, наткнулся на ойкнувшую Аллу и быстро заговорил:
Алла, выручай, вопрос жизни и смерти!
С этими словами обнял ее и стал целовать в засос...Просто как Д`Артаньян красотку Кэт.
В ту же секунду из железных дверей подъезда выскочил гвардеец Кардинала - муж, но уже без полотенца.
Андрей продолжал целовать девушку, он знал, что голый водитель автобуса не успел его увидеть во время погони.
Оставалось только как можно хладнокровнее сказать: «Если вы за мужиком, то он за дом побежал...»
Но вдруг Алла оттолкнулась от Андрея и последнее, что мой друг услышал перед выключением света в организме, были слова девушки:
- Папа, я первый раз в жизни вижу этого мужика!!!

С челюстью беда, с петель снялась, да и носу досталось, а казалось бы – всего один удар.
Хорошо, что папа был голый, замерз и утащил дочку в подъезд, до конца не выяснив, что к чему, а то ведь там подразумевался бы и второй удар не хуже первого...
Ну, слава Богу, все обошлось, так что еще дня три, четыре и можно снимать дальше.

© Grubas

Это была самая обычная рюмочная на окраине города в рабочем районе. Забегаловка, ганделык, шалманка. Шесть столов, накрытых клеёнкой в цветочек, потёртые стулья, кафельный пол, тюлевые шторы на окнах. За стойкой, из-за блюд с бутербродами выглядывала дама предпенсионного возраста, эдакая бандерша, взгляд которой поставит на место любого зарвавшегося алкаша.
За одним из столиков четверо нетрезвых пролетариев тихо спорили о каких-то фланцах и шаге резьбы.
Олег брезгливо окинул взглядом помещение и рефлекторно подался к выходу, но Валера остановил его и подтолкнул внутрь. Усадил за стол, расправил складочку на клеёнке, сдвинул в бок солонку и банку от «Нескафе», на половину забитую окурками.
- Это что? – Олег удивлённо озирался. – Что мы здесь делаем? Ты с ума сошёл?
- Расслабься, - Валера закурил, выпустив клуб дыма в потолок.
- Что значит расслабься? Я в худшие свои времена обходил такие гадюшники десятой дорогой.
- И очень зря. А я тут раз в неделю завтракаю. Кстати, тут пельмени ничего, салатики съедобные, а бутерброды с бужениной – пальчики оближешь. И водка не бодяжная. А утром народа не много. Ну, что, давай, по пиву для начала, пока пельмени приготовят.
- Я никаких пельменей есть не буду. Дизентерии мне не хватало. Мы что, проехали весь город, чтобы здесь травануться? – Олег попытался встать, чтобы уйти, но Валерий придержал его за рукав.
- Ну, не хочешь есть – не ешь. Пиво хоть попьёшь?
- Ну, ладно. Пиво можно.
Валера поднялся и пошёл к стойке.
- Люсь, нам для начала два пива. А пока пить будем – сваргань две порции пельменей. Четыре бутерброда, селёдочку, и две порции оливье.
Услышав заказ, Олег крикнул с места:
- Никакого оливье. Валер, я ж сказал – есть не буду.
- Я сам всё съем. Делай, Люсьен, делай.
Валера подождал, пока нальётся пиво, вернулся в столику с бокалами.
Олег осмотрел на предмет чистоты посуду, и только потом отпил.
- Понимаешь, Олег, это место – последний оплот социализма. Цитадель, пока ещё не захваченная врагами. Вед что осталось от совка кроме воспоминаний? Ничего! Даже руин не осталось.
- Ну и хрен с ним, с совком, - возразил Олег.
- Как это хрен? Я в нём родился, я в нём учился, мои родители родом из совка. В совке я первый раз поцеловался, первую рюмку выпил, первую книгу прочитал. Он у меня в генах. Понимаешь? Это корни! При совке я был молодой, красивый, свободный и беззаботный. И шевелюра была у меня. – Валера провёл ладонью по прогрессирующей лысине. - Не потому что при совке, а потому, что юность моя прошла в то время.
- Я не ностальгирую.
- Ну и зря. Неужели нечего вспомнить?
- Да есть, конечно, но некогда. Не до воспоминаний. А пиво ничего. Холодненькое.
- А ты посмотри, в каких оно бокалах. В тех ещё. Никаких одноразовых стаканов. Разве можно пиво пить их пластмассы? Тут и водку наливают в нормальные рюмки. Люсь, - крикнул он барменше, - что там с пельменями?
- Пять минут.
- Вот это место, - продолжил Валера, - напоминает мне о том времени, когда я был счастлив. Я, когда меня из института попёрли, на заводе работал. Фрезеровщиком. Прикинь! И после смены мы бригадой заходили в такую вот тошниловку, чтобы снять усталость после трудового дня. Я, молодой пацан, в компании суровых мужиков, пропахших солидолом, слушал их байки и на ус мотал. Жизни учился.
- Странное у тебя счастье было.
- А раньше счастьем всё было – купил джинсы за полторы месячных зарплаты – счастье. Достал колбасы копчёной – счастье. Торт купил – счастье. Даже шоколадка – счастье. А что сейчас? Дети мои ничему не радуются, что им ни купи. Они сладости не любят! Дети не любят сладости! Не любят мясо! Котлету попробуй запихни в них. Игрушки, книжки – всё, как так и надо. Я по молодости меломанил. На балке пропадал, винил покупал, обменивал, продавал, на бобины переписывали, слушали. Название каждой песни знал, все составы групп по годам наизусть. Тексты учили, переводили. Потому что кровью и потом доставалось. А сейчас – скачал и слушай. На халяву. И что? Я собрал себе всё, о чём и мечтать в те годы не мог. И я его не слушаю. Мне скучно, и не интересно. И на кумиров теперь смотрю, как на лабухов, а не как на инопланетян из другого, фантастического мира. Книги читал раньше на машинке отпечатанные, залапанные десятками рук, на три дня давали. Ночами читал, чтоб успеть. Но зато, смаковал каждое слово. Да что там говорить.
Люся принесла поднос с заказом, поставила на стол пельмени, тарелочку с шестью кусочками селёдки, бутерброды, две мисочки оливье, графин водки. Пожелала приятного аппетита и ушла за стойку.
- Валера, честно, не напрягай. Не буду я здесь есть.
- Не

1. Медведев встретился с каким-то зарубежным хуем. Обсуждали неебически важную хуйню. В результате чего сторонам удалось договориться.
2. В далекой банановой Заибабве, одни долбодятлы долбят других долбодятлов. Локальная жуть и местами даже геноцид. Многие заибабвийцы уёбывают в соседний Заибонго. Европа переживает.
3. То ли министр тяжелого заборостроения, то ли министр лёгкого образования, сидя напротив Медведева, докладывает, что они работают во всех возможных направлениях и, не смотря на отдельные недостатки, уже добились определенных успехов. Медведев дает ему пиздецки важное задание. Обещает взять дело под свой контроль. Загадочная, но обнадеживающая хуйня.
4. Путин тоже человек. Природа, Селигер, байдарка.
5. В Ебеньковском районе, недалеко от областного центра, что-то охуённо бахнуло. Пыль, дым, многочисленные жертвы. Создана правительственная коммиссия. Жертвам будут компенсации.
6. Медведев крутит в руках модернизированную нанохуйню. Удивляется. Улыбается. Оттопыривает губы. Россия - родина слонов.
7. Путин пообещал повысить какую-то поебень уже до января следующего года.
8. Утипусечка в зоопарке города Хуйнянь была размножена в неволе. Результат пушистый и милый, что обоссаться. Дикторша улыбается и перебирает бумажки на столе.
Реклама.

©Х.З.

Голубая сказка

Небо было голубым. Просто голубым.
— Вы неплохо выглядите. Вам к лицу голубой цвет,— обронило ослепительно золотое солнце.
— Благодарю.— Небо расправило складки своего голубого наряда и замерло в ожидании новых похвал.
Но их не последовало. Солнце уже беседовало с какой-то далекой звездой.
— Вот как...— Небо растерялось.— Может быть, мои голубые одежды кажутся роскошному солнцу чересчур скромными? И солнце, похвалив меня, просто посмеялось? Напрасно... Ведь я все-таки небо!
Небо гордо расправило свою голубизну и велело явиться портному. Ветер, он с давних пор служил небу портным, прилетел тотчас.
— Мне бы хотелось выглядеть несколько... ну... знаете ли... уважаемый портной...— небо подбирало нужное слово,— несколько интересней.
— Интересней...— повторил ветер.— Не очень ясное пожелание, но попробую что-нибудь придумать.
Ветер взял охапку белоснежных маленьких пушинок-облачков и невидимой нитью сплел их в нежную, почти прозрачную накидку. Укрыв заказчика чудесной облачной шалью, ветер отлетел, посмотрел на свою работу со стороны, поправил два-три облачка и слегка подул.
— Что же, о небо, вы довольны?— почтительно спросил ветер.
— Да, спасибо, думаю, это подойдет. Небо снова взмахнуло шалью, пушинки-облачка побежали быстро-быстро. Небо само себе понравилось! Но солнце молчало.
— Придется,— нахмурилось небо,— снова позвать портного. Прилетел ветер.
— Новый наряд не понравился?— удивился он.— Слишком воздушно? Легко? Даже, может быть, легкомысленно?
— Возможно.— Небо недовольно сбросило облачную шаль.
— Не волнуйтесь,— заторопился ветер,— попробуем другой вариант" элегантно-строгий.
Ветер взмахнул одноцветным густо-серым полотнищем плотной облачности, набросил его на небесный свод, затем достал множество серебряных нитей дождя и, резко дунув, пустил их наискось. Получилось строго и нарядно.
Небо тряхнуло нитями дождя и украдкой взглянуло на солнце.
С надеждой взглянуло. Но золотое солнце то ли потускнело, то ли погрустнело. Так и эдак встряхивало небо блестящими дождевыми нитями, но печальное солнце молчало.
— Странно,— небо недовольно сбросило серебряные украшения,— неужели нельзя придумать что-нибудь необыкновенное?!
— Минуту, еще минуту,— заволновался ветер-портной,— я придумал для вас, о небо, великолепно эффектный наряд.
Ветер задул изо всех сил, пригнал тяжелые лиловые тучи, скроил из них величественное одеяние с золотыми пряжками-молниями.'
Рассерженное небо осталось довольно работой портного. «Теперь солнце, конечно же, восхитится моим нарядом»,— решило оно. Но солнце закрыло глаза, лучи его задрожали и поникли. Казалось, ему отчего-то больно.
— Не знаю, в чем дело,— удивилось, почти возмутилось грозовое небо,— этому золотому зазнайке ничем не угодить! Я так стараюсь, так стараюсь ему понравиться, а от него ни слова доброго.
Разгневанное небо сбросило чудесный с золотыми молниями наряд и осталось в своих обычных голубых одеждах.
«Пусть так,— думало небо.— Не буду больше наряжаться. Так и останусь просто голубым. Все! Хватит!»— сердилось оно.
Сердилось, сердилось, сердилось и вдруг слышит:
— Вы прекрасно выглядите. Вам к лицу голубой цвет.

© Copyright: Наталья Абрамцева, 2010

Уже несколько дней ее преследовал лиловый цвет. Лиловым отливал снег. Лиловым казался свет фонарей. Кем-то оставленные на скамье, лиловели необыкновенно лиловые астры. Сначала это удивляло, потом стало пугать. Ведь не синий, не желтый, не зеленый. Лиловый! Разве это ни о чем не говорит? Лиловый цвет — цвет беды. Неузаконенно. Но она знала, что это так. И ждала. Недолго. Вечером, когда за окнами кружились уже совсем лиловые снежинки, раздался звонок в дверь. Открыла: прекрасная женщина в лиловом длинном платье, очень живые лиловые глаза, волосы цвета тумана.
-Я ваша беда. Ждете? — Она прошла в комнату.
-Ждала. Но почему именно я?
-Так вышло...
Они сели в кресла напротив друг друга. Они будто изучали друг друга, привыкали. ,
-Вы долго будете со мной?
-Как получится.
-Я справлюсь?
Беда пожала плечами: "А как же другие?"
Страшно не было, но нарастала тревога. Тревога, которую не снять никакими словами, никакими лекарствами, никакой работой. Тревога, которая исчезает, только уступив место страху, отчаянию, бессилию.
-Вы мне поможете? — робкий голос.
-Я? - Лиловые глаза расширились от удивления. -Хотя... И так бывает. Правда, редко...
-Почему же вы все-таки ко мне пришли?
-Вы не понимаете? А спрашивали о помощи. У меня! Значит, одиноки. А кто-то должен быть рядом. Вот я и -пришла.
-Одинока? — с вызовом. — Почему одинока?! Муж, друзья, дети...
-Да? - с мягкой насмешкой.
Обе знали, что у кого-то истрепаны нервы и характер неровный, у кого-то работа сумасшедшая, кто-то чем-то болен, кто-то равнодушен просто... Обе знали.
-Ну, что же, вот и познакомились. До завтра. Беда протянула руку. От этого прикосновения стало
страшно... Оно не было леденящим — теплая человеческая
рука.


А телеграмму принесли часом позже...
Москва, 1975 г.

Наталья Абрамцева

В детстве я был прыщав, долговяз и некрасив. У меня были короткие ноги, и, с ранних лет, воняло из пасти. Я был неопрятен и совершенно не умел одеваться. Поэтому абсолютно не нравился бабам, хотя, очень хотел ебаца.
Да. Больше всего я хотел ебаца и мопед. Мопед «Карпаты», как у моего соседа Димки — жирного сына главврача инфекционной поликлиники.
Поэтому, на своё пятнадцатилетие, я ждал мопед, или на крайний случай, немного бабла. С баблом я мог бы купить на Пролетарском шлюху, как мне рассказал Димка.
Но папа подарил мне гуся. Что – бы привить мне любовь к ближним.
Так он сказал.

— Держи гуся и учись любить ближних. — Сказал папа и ушёл.

Папа мало говорил. Он работал грузчиком, а грузчики — серьёзные мужики и дохуя не пиздят.

— Спасибо. — Сказал я и, с грустью, посмотрел на мать.

Мать молчала. Она молчала всегда. Мама была глухонемая. Вернее не совсем. Она умела говорить «ЫЫЫ» — когда ей было хорошо и «ШШШШ» — когда злилась.
Тогда она просто молчала. Особых эмоций мой юбилей у неё не вызывал.

Папу больше я не видел никогда.

Итак, у меня теперь был гусь, и я назвал его Робокоп. Так я хотел назвать мой мопед. Неплохое название для мопеда, согласитесь.

Робокоп постоянно жрал и срал. А я его кормил, убирал за ним гавно, воспитывал в себе любовь к ближним, хотел ебаца и мопед.
Мать постоянно молчала. Видимо уход отца ей тоже был похуй.
Димка нахуячил на свои «Карпаты» новые катафоты и постоянно ездил на Пролетарский ебать шлюх. Так он мне говорил.
Я отрастил длинные волосы, научился пердеть подмышкой и взрослел.

И вот однажды вечером я лежал на полу, пердел подмышкой и мечтал о мопеде и ебле.
Мама, молча, смотрела телевизор. Робокоп, тоже молча, жрал из миски помои.
В этот момент я понял, что нужно что-то менять. Немедленно.
Иначе, бездействуя, всю жизнь можно ждать того, чего не получишь никогда.
Сейчас я понимаю, что в тот момент я стал взрослым.
Поднявшись с пола, я резко схватил Робокопа за шею и потащил его в кухню. Там я открутил колесики от своего самоката, одел их на проволоку и привязал к гусю. Птица взмахивала крыльями и недовольно, удивлённо гоготала.
Но я не обращал на это внимания. Теперь у меня был свой мопед.

Не такой как у всех, но мой! И это были мои «Карпаты»! Мои!

Запрыгнув на Робокопа, я взмахнул волосами, ударил гуся по бокам ногами, обхватил его за шею, закрыл от удовольствия глаза и помчался.
Скрипя колесиками, Робокоп закричал и покатился по кухне. Проехав метров пять он тяжело вздохнул и упал.
Я был счастлив.
Мечтам свойственно сбываться, поверьте.

Но, схватив удачу за хвост, не стоит её упускать.
Тогда я это уже понимал, ведь я был уже взрослым, напомню.

Растегнув и спустив штаны, я перевернул Робокопа к себе ебальником, провел ладонью по, ставшему мне за это время родным, клюву, опустился на колени, достал хуй и засадил гусю.
Робокоп вскрикнул и начал вяло взмахивать крыльями в такт моим маятниковым движениям. А может мне просто казалось.
Поистине это был охуенный день.
Меня было не остановить.
Чувствуя, что скоро кончу, я схватил Робокопа за голову и стал хуярить ней о пол.
И вдруг, услышал над головой, до боли родное для меня, шипение.

— ШШШШШШШШШШШШШШШ! – Мать ритмично топала ногами, держалась за голову и хаотично вертела ней

— ШШШШШШШШШШ! ШШШШШШШ! ШШШШШШ! — Эмоции наполняли старушку.

В тот момент мне стало немного не по себе, я достал болт из папиного подарка, смущенно поднял на мать глаза и в тот же миг густо оросил её передник спермачом.
Мать продолжала шипеть, мои кривые конечности дрожали от возбуждения, Робокоп печально посмотрел на меня, красиво изогнул шею, и изящно опустил голову маме на ногу.
Это видимо остудило мать, она опустилась рядом со мной на колени, нежно взяла меня за голову и, наконец, за долгое время, я услышал такое желанное для меня — «Ы!».

-ЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫ!!!!!

Мать гомерически хохотала и теребила мне волосы.

-ЫЫЫЫЫЫЫЫ!!!!!

Такой я видел её очень давно и только пьяной. Я обнял мать и улыбнулся. Из не растёгнутых штанов свисал уменьшающейся хуй, последние капли спермы упали Робокопу на крыло.


Робокопа мы зажарили в яблоках и, с удовольствием, сожрали на следующий день.
Через несколько месяцев я поступил в техникум, вырвал себе семь, давно сгнивших зубов, и таким образом избавился от неприятного

ГИМН ОНАНИСТОВ

Мы, онанисты ребята плечисты!
Нас не заманишь титькой мясистой!
Не совратишь нас самковою плевой!
Кончил правой, работай левой!

* * *
Нам ебля нужна как китайцам рис.
Не надоест хую радиомачтой топорщиться!
В обе дырки гляди - не поймай сифилис.
А то будешь перед врачами корчиться!

* * *
Эй, онанисты, кричите "Ура!" -
Машина ебли налажена,
К вашим услугам любая дыра,
Вплоть до замочной скважины!

* * *
Лежу на чужой жене,
Потолок прилипает к жопе,
Но мы не ропщем - делаем коммунистов,
Назло буржуазной Европе!
Пусть член мой как мачта топорщится!
Мне все равно кто подо мной -
Жена министра или уборщица!