***
Он был совсем себе не безнадежен. Даже когда тушил сигареты не в пепельнице, а где-то там между светильником и плакатом Sex Pistols. Тогда ему казалось, что он просто прожигает еще одну прожитую минуту, а когда ни одного живого места на клочке старых обоев не останется – вот тогда можно и подумать, что делать дальше. А на тот момент у него было вполне интересное занятие – курить и тушить сигареты. Одну за одной. И когда за окном небо становилось пепельного цвета (такое бывало, когда, например, шел дождь или он сам себе это придумывал) он думал, что вот и Бог тушит свои окурки где-то там, между его светильником и плакатом Sex Pistols. Ведь Бог не может не слушать Sex Pistols – это исторический факт.
Жил он в маленьком доме из желтого кирпича, который больше походил на дорогу в изумрудный город, нежели на его жилище. Где находился этот дом, одному Богу известно, но боюсь, что и он давно забыл, как до туда добраться. Да собственно, это и не имеет никакого значения. Главное, что он и его жилище прекрасно дополняли друг друга до одной целой безнадежности. Старый чайник, про который не раз забывали, уже даже приветственно не свистел, когда закипал, постельное белье выцвело и стало или болотного, или грязно-желтого цвета. А ранее упомянутый светильник работал, но еле-еле, и то с перебоями. Кирпич потемнел, окна, все в разводах, даже в полдень не пускали в дом солнечный свет. Но не надо жалеть ни его, ни выше описанный дом – им было хорошо вместе, а это главное.
Зато друзей у него было много: начищенная гитара, висевшая на ржавом, оставшемся еще от старого хозяина, гвозде, книга сказок, которую он прятал под подушку, сам себе не признаваясь, что она у него есть, и старый добрый кот по кличке Алый. С последним он долго беседовал в промежутках между своим нелегким делом – тушением сигарет об стену. И ни то, что он не нашел занятие интересней, просто он возомнил себя Богом, рисующим пепельное небо. Он думал, что Боги далеки от стереотипов, а значит, ему, собственно говоря, к ним. Алый был не по годам быстр и резв, но среди его ярко-рыжих волос давно проскальзывала седина, и мурлыкать, беседуя с хозяином, он стал тише, чем раньше – а может просто спорить надоело, кто его знает. «Жалко, - мурлыкал он иногда, - что молоко не меняют уже неделю, но я потерплю. - И продолжал смотреть на небо, демонстрируя кошачью улыбку. – Зато любят меня, так, как никого другого. Только меня и любят».
Тяжелей всего ему приходилось весной, когда воздух нагревался и сводил всех с ума, цвели сирень и черемуха, пели птицы, и так невыносимо хотелось послать все к черту, что хоть вой. Тогда он отворачивался от окон, брал в руки гитару и что-то наигрывал сам себе, а бывало и засыпал так – когда становилось совсем невмоготу. Пару раз он даже признался Алому, что чувствует, как сходит с ума, как с каждым солнечным лучом он пропитывается верой в лучшее, а это казалось ему полной бессмыслицей. А потом наступала осень. В его личном, никому больше не принадлежащем мирке сразу после весны холодало, осыпались листья, и солнце отворачивалось куда подальше – так, чтобы не травить ему душу. Осенью он много спал. Спал и расстраивался, как много уже потерял времени. Удивительно, но стена в его комнате так и оставалась бледно-голубого цвета, и полностью серым стал только один маленький участок – этого было мало для его пепельного неба, а значит, жизнь еще продолжалась. Беда в том, что год от года продолжающаяся жизнь будто стояла на одном месте, и он думал: «Ну, когда уже кончится мой век? Кончится, и я смогу вместе с Богом слушать Sex Pistols и очень много курить?»
Может показаться, что он совсем не выходил из дому, но это было не так. Даже если бы он не заботился о себе и обходился без еды, то Алого все равно нужно было кормить – это стало основной причиной его прогулок – их даже и прогулками не назовешь – так сказать, вылазок на чистый воздух. На эти случаи у него были черная шляпа с широкими полями, треснутые солнечные очки и длинная накидка в пол – создавалось впечатление, что в компании этих незамысловатых вещей он чувствует себя защищенным. Так вот, когда он все-таки выбирался на улицу, вырядившись неизменным образом, то странным образом не замечал вокруг никого живого – ни собак, ни птиц, ни людей. Боялись ли его люди, чувствуя приближение за версту, или так совпадало, он не знал, знал только, что правильней всего ему довольствоваться тем, что он имеет: начищенной гитарой, Алым и таинственной книгой сказок, которая успокаивала его перед тем, как он ложился спать. Доходя до молочной лавки, он обычно уже уставал, расплачивался с кассовым аппаратом, за которым чудным образом никогда не было кассира, брал товар с прилавка и удрученно шагал к дому из желтого кирпича по вымощенной, извилистой дороге.
Вылазки происходили с периодичностью в месяц или в два, пока однажды он не обнаружил, как на месте дома осталась только небольшая горка желтой кирпичной пыли, как плакат Sex Pistols или завалило грудой обломков или унесло куда подальше
Читать далее...