[417x698]
В конце жизни заметила, что привязываешься к тем, чья душа складывается сложно, тем самым и судьба не проста. А их поступки оцениваются окружающими по-разному: кто хвалит, кто осуждает. Но я, из-за привязанности к брату, не прислушивалась к осуждениям, а старалась его всегда защитить.
Вот пример решительной защиты Лёши в один из самых трагических моментов в жизни: осуждающее письмо Лёше написала Мама в самые последние минуты своей жизни в дни блокады... Велела мне ему передать… Я прочла это письмо – мой первый плохой поступок… Думаете, я помню, в чем заключалось её осуждение? – нет, даже не вчитывалась, но в нём было столько жестоких, с моей точки зрения, слов обвинений, что я, не дочитав, разорвала письмо и бросила в топящуюся печь…Столько всколыхнуло во мне протестующей и защитительной силы в душе, потому что я знала Лёшу... И гораздо позднее, его жена рассказала мне, как брат рыдал неудержимо, узнав о смерти Мамы (а я-то знала его сдержанность), я не пожалела о своём непослушании Маме, с которой к концу жизни у меня был полный душевный контакт. То было моё второе ослушание, знаю, что многие меня осудят…

И вот, стала писать не с начала, а в памяти-то толпятся детские и очень сильные минуты нашего с ним контакта. И с той пора всегда благодарность судьбе за это взаимопонимание. Мужское начало в характере Лёши сильное,а со мной, девчонкой, играть хочет – как не ликовать!
Вот помнится игра, сочетающая девчоночье с мальчишечьим – «топ-топ и дзинь-дзинь». Ему расставаться с поездами нельзя, а мне – с куклами невозможно. И произносим дуэтом «топ-топ» означает передвижение кукол, отправляющихся к поезду на дачу, а «дзинь-дзинь» - передвижение паровоза, вагонов и других машин (заводных-то ещё не было, а если и были, так слишком быстро мчат, а дача-то далеко). Ну, как не огорчаться, когда Няня, хоть и любимая, а гулять идти зовёт! А послушание есть! – «Мама велела» - всё… и нянино мудрое утешение:«Придёте, опять играть будете». Меня утешает перспектива - прогулка с подругой; ну, уж тут Лёша не включается – чисто девчоночье! Тогда Лёша наблюдает городскую жизнь жаль, что ещё провинциальная! «Ничего, подрасту, поступлю в Лицей в Петербурге!» - говорит Лёша.

Прошёл год. И вот Лёша готовиться к экзамену в Лицей. Почему – то занимается не с Мамой, как сестра Шура и я по-французски, а с тётей Настей папиной сестрой (Анастасией Константиновной Вощининой), живущей на той же улице с сестрой тётей Талей(обе тётушки бежали из имения в наш город - Вышний волочек во время революции 1917г). Туда и идём с няней, я - с трепетом, наверное, и Лёша тоже боится. Тётушка не обладала маминой выдержкой, хотя и хорошо учила. Я сижу тут же на диване с книжкой и картинками. Но вот вижу: тётушка торопит Лёшу с ответом, задавая, по – моему очнь трудную задачу. А Лёша устал, уже бледный, уже немного дрожит губа – считает медленно… «Господи, хоть бы не спутал что!», а Тётя – хлоп по столу рукой: «Опять путаешь, будь сосредоточен!» (это, наверно, значит – умный). Я вся дрожу, не вижу картинок в книге… Бедный Лёшенька, ведь… он же умный! Но вот Тётя берёт себя в руки, голос спокойнее: «Вчера лучше считал».
[300x449]Не выдерживаю и вечером говорю: «Давай скажем Мамочке, что тётя Настя на тебя кричит». А Лешины глаза (такие голубые) наливаются гневом и темнеют: «Ни за что! Жаловаться!! Тётя правильно сердиться, что я глупый, - медленно считаю». Эти муки кончились, и Лёшу Мама везёт в Лицей. «Там Папа учился» - говорит.… Приезжают с ликованием – прекрасно сдал экзамен! А какие игрушки получил, чудо!
И нам с сестрой Шурой кое – что, а уж Лёше гораздо больше!

Но – никакого Лицея… Другие времена – война 1914 года, а мне и хорошо – не расстаёмся.

[500x699]
П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

Дядик с Марией Васильевной были всегда на «Вы».. .Теперь я всё поняла.. .(Не знаю, но думаю, что всё же им пришлось расписаться для проживания вместе). А моё сочувствие в Пятигорске было на стороне Дядика: «Бедный, бедный, дорогой!...»

Его удивительно тонкая душа проявилась во время войны 41-го года, в сверхъестественной чуткости к моим мыслям на расстоянии, и в его восприятии их. Это было в страшные минуты кончины моей мамы в блокадные времена...
Вот рассказ Дядика. «Ночь. Я лежу с открытыми глазами, не сплю. И вдруг вижу (это не сон, а видение) - в дверях стоит мой брат Ильюша, твой папа. Чётко вижу его бледное лицо под форменной фуражкой. Молчит. Всё это так реально, что я спрашиваю: «Что скажешь, Люся?» И в ответ слышу: «Моя семья погибает». И образ его гаснет». Голос Дядика из соседней комнаты слышала Мария Васильевна и даже спросила, с кем он разговаривает.
А говорят - телепатия не существует.(Повторяю рассказ, переданный в статье «Пережитое во время войны», опубликованной в журнале «Забвенью не подлежит», СПб, 2005,№ 20, с. 38. Повторяю, чтобы подчеркнуть его чуткую душу). Настолько остро было чувство Дядика к близким.

Шли годы. Уже пятидесятые... Преподавательская нагрузка в университете у меня была тяжёлая, редко удавалось оторваться для посещения Дядика. И вдруг письмо от Марии Васильевны, полное отчаяния: «Дядик тяжело болен. Требуется госпитализация, предложена клиника, очень далеко от дома. Она не сможет посещать...».
Удачно, что получена эта весть во время зимних каникул в университете. Телефонная связь с Марией Васильевной, слава Богу, есть... Я узнаю от неё, что ближайшая клиника с прекрасным руководителем (имя забыла) очень желательна, но нет блата для попадания в неё...

И выручает меня дружба с женой крупного профессора-хирурга П.А.Куприянова. Я, преодолевая застенчивость, обращаюсь к нему.
И, о чудо! Зав.хирургическим отделением московской клиники, указанной Марией Васильевной, известен Куприянову. Он пишет к нему письмо с просьбой принять дядю. Мчусь в Москву. Дядик очень сдал, не встаёт… Мария Васильевна беспомощна, её работа нагружает...
Я бегу с трепетом в клинику, прошу допустить меня к заведующему клиникой… Холодный приём меня пугает, чувствую безнадёжность... Но профессор вызывает старшую сестру и тоже холодным тоном говорит, что надо принять больного срочно... Та, со страхом глядя на него, сообщает, что клиника переполнена. Он, уже резким голосом, подчёркивая каждое слово: «Профессор Куприянов просит!». Этого оказывается достаточно, чтобы просьба была удовлетворена.. Сестра покорно опускает голову.
Вот чудо! Дядик устроен в одну из лучших клиник, и ближайших к дому дяди. Я возвращаюсь домой, не задерживаясь в Москве. Часто звоню.

Единственно, что сделала, выполняя просьбу Дядика - сшила ему из мягкой шерстяной ткани, выбранной Марией Васильевной, шапочку на голову. У него уже стала образовываться плешь, и он боялся холода. Это, действительно, было необходимо, как я поняла, навестив его уже в отпуск.
К сожалению, поговорить с профессором мне не удалось - он никого не принимал...Застала я Дядика, довольно бодро рассказывающего соратникам по палате про первую немецкую войну. Его все внимательно слушали. Он разглагольствовал, сидя в постели. Я обратила внимание, что тёмно-зелёная шапочка очень шла к его седине и голубым глазам, вдохновлённым рассказом. Визит мог продолжаться лишь 15 минут. Я ушла, уверовав в благоприятный исход болезни. Уехала, вселив надежду и в Марию Васильевну...

Увы! Это было наивно и не основательно...Его выписывают с диагнозом - рак... Оперировать профессор отказался - безнадёжно... Об этом я узнаю только после.. .Марии Васильевне тоже об этом не сообщили. Такой бодрый тогда при моём посещении, он быстро теряет силы и душевный подъём, приобретённый в клинике в просторной палате. Дома, в своей маленькой комнатушке, он стал быстро сдавать...

И вот, пребывая в отпуске и проводя его на Сиверской в прелестной компании друзей, я теряю связь с Москвой. Звоню со станции к сестре узнать, нет ли вестей из Москвы…и довольно равнодушным голосом, желая скорее избавиться от грустного поручения, сестра говорит коротко: «Дядик скончался»...Я сломлена... Еле плетусь на дачу друзей и быстро еду домой, собираясь тотчас прибыть на похороны моего бесконечно любимого Дядика...

Мария Васильевна (в тяжёлом состоянии) мне рассказала про его, к счастью, лёгкую смерть, которую он заслужил своим замечательным отношением к людям в продолжении всей своей жизни... Вот её рассказ.
Лёжа уже вечером в постели, он увлечённо рассказывал что-то Марии Васильевне, которая тоже легла (дверь между комнатами, как всегда, открыта), речь его живая, даже слишком горячая, скоро, почему-то переходит в запинание... более того, в непонятные хрипы. Мария Васильевна его окликает, не Читать далее...

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

Характеристика облика человека интересна, но всё же его внутренний мир для меня (надеюсь, и для читателя) важнее.
Возвращаюсь к этой теме.
Поразило меня отличие поведения двух разнохарактерных людей, а по образованности, пожалуй, на одинаковом уровне, но в разных научных сферах. Дядик и дядя Саша Огильви(Бойли и Огильви - моряки, одновременно явившиеся в Россию служить во флоте в 17-м веке. О них опубликована статья в «Генеалогическом вестнике», № 20, С.Петербург, 2004 г. Их семьи трижды сходились браками с 17-го по 20-й век). Потом поняла: один - душа русская, другой - типичный англичанин. Эта встреча произошла в Пятигорске, когда мы с мамой приехали в 20х-годах в мой отпуск. (Жена его, Наталья Романовна Бойль, была мамина двоюродная сестра). Дядя Саша заправлял всеми минеральными водами в Пятигорске и Кисловодске очень успешно.

Дядик приехал тогда поправлять на водах свой разладившийся кишечник, и случайная наша встреча меня страшно обрадовала. Помню обед, мы сидим за столом на веранде, выходившей во двор. И вдруг я вижу дядю, идущего и разыскивающего входную дверь. Я, обрадованная, внезапно нарушив застольную английскую тишину, вскочила с криком: «Дядик приехал!». Мне страшно попало от мамы, потому что мой крик испугал бабу Нину - мать тёти Натальи, которой было уже за 80 лет (с ней произошёл чуть ли не сердечный припадок). Бабу Нину уложили - всё обошлось...Обед продолжается.

[500x383]

Чтобы вывести застольную компанию из неприятного шока, Дядик начинает разговор с дядей Сашей о минеральном составе гор, окружающих Пятигорск, связанного, видимо, с особенностью вод, образующихся в их недрах. То ли этот вопрос смутил дядю Сашу, то ли он был в плохом настроении в этот день - словом он, не очень учтивым голосом ответил Дядику, что об этом можно почитать в таком-то журнале и не продолжил (мне казалось интересный) разговор. Это было в первый раз, что контакт с Дядиком не интересовал человека. Тётя Наля (жена), почувствовав неловкость положения и ища другую тему для разговора, вдруг спрашивает Дядика (что совершенно разрушило контакт): «А Ваша жена всё продолжает свою деятельность в Кремле?». Ответ (для всех неожиданный) прозвучал после некоторой паузы: «А я не женат». Мама понимала (что не удивительно в то время) дядино объединение с Марией Васильевной как брак, и рассказала тёте Нале эту радостную весть. Наступило напряжённое молчание, которое ничем не нарушалось до конца обеда.
(В этом доме Дядик впредь не появлялся). Я была потрясена... Мама страшно смущена и перед Дядиком (что она сплетница?!), и перед сестрой за Дядика. Но он сказал правду, с точки зрения тех времён и в понимании взрослых... Мы с мамой это не обсуждали...

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

Эту же реакцию людей на облик моей родни из Вощининых, я без удивления узнала из маминого рассказа о моём папе.
Дело в том, что мама получила в наследство от отца два (значит, на обе руки) браслета, туго облегающие запястье. И вот она немного пополнела и отдала в Питере, приехав с папой на лицейский праздник, в ювелирную мастерскую, прося один браслет расширить. В мастерскую она пришла с папой.

Прошло порядочно времени (работа с браслетом трудная), к тому же наступили трагические дни папиной последней болезни... и его неожиданная (для мамы) смерть… Ей не до браслета. Проходит время, Бабушка напоминает её о браслете. Мама и слышать не хочет… ещё несколько месяцев, а то и лет. Наконец мама едет с сыном (братом Лёшей) в Петербург для сдачи приёмного экзамена и поступления его в Лицей.Перед отъездом вспоминает о браслете, ищет квитанцию, не находит, -потерялась.

А дальше – удивительное и невозможное для нашего времени. Приходит, уже в трауре, значит после 12го года, и обращается к мастеру, к счастью, всё тому же. Он выслушивает мамин скорбный рассказ о смерти мужа и о потере квитанции… Он: «Да разве я могу забыть Вашего мужа с поразительными по цвету и ещё больше по ласковости глазами! Вот Ваш браслет».

[500x340]

А вот Дядик приглянулся двум художникам. Первый (не знаю имени) написал его маслом в профиль, лет сорока, с бородкой уже, но без седины. (От времени портрет очень потемнел). Второй - Георгий Семёнович Верейский, увидев его в филармонии, подошёл, представился и попросил его попозировать для карандашного рисунка. Здесь Дядик - уже пожилой, седой, но без улыбки, конечно, так что обычного очарования нет. Оба портрета храню.

[360x499]


П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

Когда я сблизилась с домом Дядика, я нашла пару (его и Марию Васильевну), встречающую всегда радушно, в благодушном контакте и всегда полных интереснейших рассказов. Также бывало и в Калуге, куда Дядик приезжал в моём сопровождении летом. Туда приехал раз и его друг, с которым мы и бродили по прелестному городу и его, ещё более замечательным, окрестностям. Здоровье Дяди требовали тогда уже ограничений прогулок. Во всяком случае, он рад был контакту с людьми, ему известными, и был весел и разговорчив. А вот новых компаний с незнакомыми ему людьми он в пожилом возрасте и раньше избегал. Помню рассказ Марии Васильевны, как в большой компании, для него новой, соседка за столом спросила её: «Кто этот человек? Такой красивый, а всё сидит и молчит. Уж не немой ли он?».

Блистал он в обществе только хорошо известных ему людей и близких, и рассказов у него тогда была масса, меня поражал его безукоризненная речь. Мою речь он, между прочим, шлифовал. Например, обращаюсь с рассказом к нему: «Дядик, знаешь, недавно мы...», - он перебивает: «Не знаю, пока ты мне не расскажешь». Действительно, зачем эта школьная, ребяческая привычка «Знаешь? Понимаешь?»? И ещё: «Дядик, ты любишь гороховый суп?» Ответ: «Я люблю Катеньку, а суп я ем охотно». Вот это уже поправка, исходящая из немецкой старинной традиции его матери, но, пожалуй, имеет основании... А вот, помнится, ещё одно справедливое замечание: мы собираемся в Калуге на прогулку. Я говорю: «Сегодня ветрено, одень берет». И Дядик в ответ: «Берет не одевают, а надевают; одевают человека, детей, а одежду надевают. Недаром магазин, где продают всё, что на себя надевают люди, называется «одежда», а не «надежда». Мы весело смеемся. А я добавляю: «Да, к сожалению, надежду купить нельзя». И Дядик: «Но её можно выработать в душе...»

Дядина внешность привлекала внимание людей разного возраста и разной категории. Так, однажды он ехал с другом и, как всегда, улыбаясь, весело разговаривал с ним. И вдруг к нему, как только он остался один, подошли два студента и, вежливо и смущенно извиняясь, спросили: «Простите, пожалуйста,… разрешите наше пари... мы поспорили с другом. У Вас вставные зубы или свои? Они так блестят, когда Вы улыбаетесь?»
Дядик рассмеялся и ответил им, что этот вопрос ему задавали не один раз.
«Если вы чистите зубы часто, то их сохраните, что удалось и мне», - добавил
он. За всю жизнь он потерял лишь три коренных зуба. Улыбка у него была
привлекательная не от сохранности зубов, а от внутреннего радушия к людям.
А вот ещё вспомнила, что меня поразило, когда я с ним впервые пошла в филармонию, им посещаемую частенько.

Входим в раздевалку, полную людей. (Дядик уже пожилой). Я смотрю, в какую очередь мне стать, чтобы поскорее сдать пальто. Дядик говорит: «Не надо, подожди, вот увидишь», - недоумеваю… Вдруг из-под барьера выскакивает гардеробщик, вежливо здоровается и хочет снять с него пальто. Дядик жестом показывает на меня, тот, извиняясь, снимает с меня и затем с Дяди одежду и уносит их вешать без номерка, конечно, и получая чаевые.

И так было каждый раз. Никакого позёрства Дядик не выказывал. Люди оторопело смотрели…При уходе из филармонии - тот же приём.

[400x534]

[426x698]
П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

Дядик не рассказывал о развивающемся контакте с парой Кафков. Но, судя по позднейшим событиям, контакт этот оказался сильнее с Марией Васильевной, чем с её мужем, сухим человеком, по отзыву самой Марии Васильевны.
А Мария Васильевна - очень чуткий человек к чужому горю, бесконечно добрый, старалась разбить дядин пессимизм и его замкнутость. И ей это удавалось, особенно, благодаря их общему увлечению животным миром, ездой верхом и симпатиями к людям, особенно после продолженных встреч в Москве. Муж (не знаю его имени) не препятствовал этим дружеским встречам.И Дядика это как раз устраивало, так как он не нарушал клятву, данную Дэле…

Шли годы…И как-то случайно из разговора взрослых я узнаю, что Дядик женился. Во всяком случае - поселился вместе с Марией Васильевной в двухкомнатной квартире на Серпуховке (где я его и посещала впредь).
Мария Васильевна работала Кремле переводчицей с трёх языков, как историк, защитивший диссертацию по истории Кремля (между прочим, её выступление на защите вызвало гром аплодисментов. Необычный случай). Одновременно она много писала, обыкновенно это были расшифровка писем или статьи исторических личностей западных стран, которые даже в ту пору заинтересовывали историков. Она расшифровывала их, переводила и писала, исследовав комментарии к ним. Назову хотя – бы одну из многочисленных работ, присланную мне на память: «Автограф Декарта в государственном историческом музее» - публикация в Академии наук в 1963 году, в журнале «Вопросы истории естествознания и техники», выпуск 14., 1963 г. Список же всех её работ очень обширен, он остался у друзей Марии Васильевны к сожалению. А вот ещё одна работа в Ежегоднике Института искусств Академии наук СССР. «Письмо актёра театра французской комедии Анри-Луи Лекена». М., 1958 (мне показалась статья очень интересной).

Не могу не рассказать об очень интересном знакомстве, а потом дружбе Марии Васильевны. Работая переводчицей в Кремле, она столкнулась с парой англичан, из которой муж служил в посольстве. Эта пара, некие Чемберсы, когда-то уже побывали в Москве и, возвращаясь в Америку (где муж тогда служил), взяли билеты на уже заранее известный своей грандиозностью пароход. То был «Титаник». Всем известна его трагическая судьба и гибель большинства мужского состава пассажиров. А они уцелели, по дядиным впечатлениям, из-за ловкого маневра господина Чемберса. Марии Васильевне понравилась особенно мадам Чемберс, удивительно добрая и внимательная ко всему в Москве и сочувствующая русским.
Их рассказ о крушении интересен тем, что пассажиры, как в частности, и они, восприняли столкновение парохода со льдиной равнодушно и, следовательно, легкомысленно. Все были уверены, что высадка на шлюпки временна (как им было сказано) и даже уверены, что это - «излишняя предосторожность». Во всяком случае, одеваясь, мадам Чемберс спрашивала, стоя перед зеркалом, мужа: «Как думаешь? Мне эту шляпку надеть или ту, новую?» Взяли они с собой только маленький чемоданчик.
Когда они высадились на шлюпку, настроение изменилось, их шлюпка поторопилась отплыть, по настоянию Чемберса, от парохода. Ужас обуял их уже тогда, когда они увидели, как плывшую за ними лодку затянуло в воронку, образовавшуюся из-за погружающегося в недра океана гигантского судна. Они были спасены...

В книжечке, рассказывающей об этой трагедии, среди перечисленных спасшихся, я нашла и пару Чемберсов.

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

Возвращаюсь к рассказыванию о Дядике. Отработав на войне 14го года очень успешно, судя по трогательному обращению к нему на фотографии, подаренной на прощание его непосредственным начальством, организовавшим и оборудовавшим санитарный поезд, Дядик опять впадает в мрачное настроение.

Таким его энергично подхватывают, стараясь подбодрить, новые знакомые в Крыму, куда он едет поправлять своё изношенное здоровье. Это пара, муж и жена, из которых особенно интересна жена - Мария Васильевна Будылина-Кафка, родившаяся на китайском острове Путята, которым завладел её отец, учёный и энергичный человек.
На этом необычном ограниченном пространстве со своеобразной природой лесов, холмов, маленьких рек, протекало её детство под эгидой отца (мать рано умерла). С детства её строго вели учителя, обучая её то английскому, то немецкому, то французскому языку больше даже, чем русскому, чему обучил её сам отец. К языкам она была способна.
Отдых она проводила, не имея близких подруг, с животными, которых очень любила. Чтобы наблюдать природу и зверей (ходить пешком из-за змей было опасно), она от отца научилась рано верховой езде, что дало ей возможность разъезжать, сначала с учителями, а потом и одной по всему острову. Но годы шли, и вот ей надоел остров и оторванность от культурного мира. Отец стареет, компании интересной нет, и она стремится, увлекаясь историей, в Россию - на родину отца. Отец противится - разлука с дочерью его пугает. Она упорствует, и тот разрешает с условием, если найдётся кто-нибудь сопровождающий её. И нашлись - подруга и её родители, русские, оторвавшиеся от родины и тоскующие по ней.


Отец согласен. Но путь в ту пору долог и опасен - только морем. (Сибирского пути же нет). А ей это ещё интересней - очень смела!...Я не знаю, как совершилась эта поездка. Почему я не расспросила? Тогда не полагалось к взрослым приставать с расспросами об их прошлом. Единственно, мне запомнилась её фраза: «Самая страшная буря была в Чёрном море». (Она сказала это, когда я первый раз ехала в Крым в очередной отпуск. Это было её предостережение, по-видимому)...

Москва, Москва! Там она поступает в Университет - это был первый приём женщин!

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

[451x698]

Кратко о дяде Дане, младшем брате Дядика.

И вот в 17-м году наступает для Дядика тяжёлое время, отчего цвет его «красной» рубахи заметно блёкнет. В Минск правительством спущен приказ вывести из строя определённое количество личностей, якобы противников разворачивающихся революционных событий. А там очень активно и с прекрасными показателями результатов работы на должности главного адвоката существует его младший брат Даниил Константинович Вощинин, окончивший, как и мой Папа, Лицей в Петербурге. Его арестовывают, как и массу других. Более того, суд приговаривает его соратников и его самого к расстрелу (!). Но через некоторое время (не знаю, почему), начинается пересмотр дела. Одному из приговорённых к смертной каре предлагается выступить. Компания смертников выбирает дядю Даню - все знают его, как талантливого адвоката. Ночь...В камере все осуждённые...Настроение разное: кто вертит в своего избранника, кто в невозможность положительного исхода... Дядя Даня сидит и готовится к выступлению, не имея ни карандаша, ни бумаги. И что же? - результат выступления хороший: смертная казнь отменена и заменена ссылкой в концлагерь в Сибирь на 10 лет (в ту пору высшая цифра, не та, что при Сталине).
Неудивительно, что уже в Сибири, посланные на сплав леса по рекам осуждённые товарищи несколько раз спасали Даню (из всех братьев наименее ловкого), падающего со скользких брёвен в реку...

Через 10 лет Даниил Константинович вернулся домой в очень тяжёлом состоянии. Бедного дядю Даню судьба не щадила (недаром, он не хотел родиться и был вытащен щипцами из чрева матери, отчего его лицо было немного искажено, он не был похож на остальных братьев).В Минске, где живёт его семья, ему жить не разрешили, назначили в Ивановскую область, где он один поселился, устроившись бухгалтером в магазине.
А дочь его, тоже способная, как отец, овладела стенографией и успешно работала у какого-то видного работника, который тоже был (уже позднее) уличён в непокорности вышестоящему начальству и арестован. Тень пала и на бедную Катюшу, дяди Данину дочь. И вот она, как и отец, сослана в лагерь, к счастью, более мягкий по режиму настолько, что хлопоты Дядика выцарапали её на свободу. Но освобождена она была без разрешения работать в совучреждении.

Всё это затянулось до Второй мировой, когда Минск нещадно подвергается бомбёжке, изгоняющей семью из города. Они спасаются в убогом доме в деревне Ермолино под Валдаем, где разрешается жить и дяде Дане, к счастью жены и, особенно, Кати, его дочери. Там они и мыкаются, но счастливы, что вместе. Катя восприняла от отца сильный и жизнерадостный характер. «В доме стал раздаваться её весёлый голосок, а иногда и хоровое пение с новоприобретёнными подругами под музыкальным руководством отца» - это уже мне рассказала весьма пожилая счетовод, работавшая с Дядей в магазине. Дядя Даня там и умер. Его разбил паралич от сопротивления НКВД, непрестанно уговаривающего дядю Даню служить им. Оценили, видите ли, его одарённость...Дядя не сдался, предпочёл умереть, что и случилось (забыла, когда) в сталинское время. Всё это я узнала из рассказа Кати, которую навестила только в 60х годах, разыскав её, уже похоронившую мужа, мать и отца, но всё ещё энергично работавшую в Горьком.

Не удержалась я от рассказа о дяде Дане, по-видимому, самом талантливом и достойным своим поведением большего, чем мой убогий рассказ. К сожалению, только рассказ, а не его документы (что было бы ценнее) я отдала также в музей Императорского лицея вместе с документами папы, Ильи Константиновича Вощинина, окончившего лицей раньше дяди Дани.

[431x699]
П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

Тут Дядик сошёлся и очень полюбил мою Бабушку, умнейшую и остроумнейшую собеседницу, теперь в большом горе по случаю убийства в Тифлисе её брата, генерала Фёдора Фёдоровича Грязнова(Выписка из Военной энциклопедии: «Грязнов Фёдор Фёдорович, род.1855 г. Окончил Нижегородскую военную школу и военное Константиновское училище, в 1880г. окончил Академию генерального штаба. Служил по Генштабу. Затем был вице-консулом в турецкой Армении, в 1890г. назначен командиром 45 драгунского полка, через 2 года Гродненского гусарского.(Его лекции по тактике кавалерии изложены в его книге «Конница»). В чине генерал-майора назначен (1903) начальником штаба Кавказского военного округа. В 1906г. смертельно ранен бомбой революционера в Тифлисе»).
Самое возмутительное было то, что в Волочек революционно настроенные прислали фильм-пасквиль на дедушку Федю, зная, что там живёт его сестра. Надо сказать, что в городе, все жители его очень уважали Бабушку. Горожане, весьма многодетные и видящие результаты деятельности Бабушки в обучении их детей, не были ещё охвачены революционными идеями (как, по-видимому, все провинциальные города). Большинство, к тому же, были обеспечены заработками на многочисленных фабриках вокруг города (историческая роль Волочка как «волока» известна). Кстати сказать, отец Бабушки Фёдор Иванович Грязнов был послан царём в 60-ых годах 18 века, как специалист по шлюзам, для их налаживания, и Бабушка родилась именно в этом городе, отчего и согласилась охотно поработать на родине. Направил её на эту должность тверской губернатор Бюнтинг, с семьёй которого она подружилась, у него же работал и мой отец. Это сближало её с пожилыми вышневолодами.

А вот одно из выражений доброжелательного чувства к Бабушке: на второй день после демонстрации гадкого фильма в нашем кино, прибегает радостный мой брат Лёша и рассказывает, что все объявления об этом фильме крест-накрест перечёркнуты! Кто это сделал - неизвестно. Смелый поступок.
Помню, как Дядик, несколько левачески настроенный, особенно по сравнению с Мамой, которая восприняла уж слишком буквально консервативное настроение в Смольном институте, в разговоре вызывал часто критические поправки Мамы. Начинался между ними спор (конечно, не доходящий до ссоры), но моя чуткая душонка (мне 6 лет), очень болезненно воспринимала это. Помню также Мамину фразу, сказанную не «ласковым» голосом сводной сестре: «Петя одел красную рубаху». Почему красную? - никогда не видала. Тогда я не поняла, но сказано опять «неласковым» голосом (единственное, что я почувствовала, как всё - не разумом, а чувством). «Неласковость» в отношении к обожаемому Дяде меня обидела. Смысл этой фразы я поняла позднее.

Дядина доброта (а может быть и его «красная рубаха») проявилась в милости к крестьянину, совершившему поджог дома в Дягильно во времена революционного настроения крестьян. К счастью, доброжелательно настроенные дворовые спасли мало пострадавший дом. Совершивший поджог был уличён, схвачен (не знаю, кем) и приведён к Дядику, выполнявшему роль хозяина вместо уже заболевшей матери.

[699x438]

Пойманный бросился перед дядей на колени, прося пощады. Дядик его, конечно, простил. Бабушка поступила бы иначе. Её реакция на это событие мне неизвестна, тем более, что поджог был совершён в половине, отдалённой от комнат, где она проживала.
Возможно, что дядин поступок произвёл на окрестных крестьян впечатление, выразившееся впоследствии в том, что трое из них вывезли Дядика и сестёр из имения ночью, когда они узнали об угрозе его ареста, уже в годы революционных восстаний. Как это произошло - не знаю. Сестры, неожиданно для меня, появились в Вышнем Волочке, по-видимому, по приглашению Бабушки, ещё не выгнанной из гимназии. Дядик, как всегда, в Москве. Так было покинуто всеми любимое Дягильно... навсегда.

Из его жителей вне семьи я потом познакомилась с одним Дядиным другом с детства, из дворовых, на которого Дядик обратил внимание как на способного, «вывел его в люди», помог ему получить образование настолько, чтобы поступить в Сельскохозяйственный какой-то институт. Единственно странное в их отношениях (для меня), было то, что Дядик называл его -«Володя», на «ты», а он его - «Пётр Константинович» и «Вы». На мой вопрос, почему, Дядик ответил: «Не добился я - упрямый, не захотел менять обращения...».

[456x699]
П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

Ценным для меня в привезённом материале оказались письма его матери к Дядику (его писем мало, одно, основное, приведено выше).
Но что интересно, среди писем есть (правда, по-видимому, не полная) её переписка с Константином Алексеевичем Вощининым, будущим её мужем (моим дедом). Оттуда узнаём, что, будучи подростком, а затем и девушкой, Екатерина Эмме занималась, как в её время полагалось среди интеллигенции, с домашним учителем. Контакт между ними постепенно перерастает в более сильное чувство, что её учитель, естественно, почувствовавший это как затруднение, препятствующее процессу педагогического общения, будучи скромным и не претендующим на развитие подобных чувств (к тому же много старше), сославшись на занятость, уходит из дома Эммов, хотя родители Кати сожалеют, оценив его педагогический успех и добросовестность.
Катя в отчаянии, чувствуя серьёзность их отношений. В эти годы все, в том числе и она, зачитывались «Евгением Онегиным». И что же? - она поступает так, как поступила Татьяна - написала учителю письмо.
К сожалению, строки этого письма выгорели от времени настолько, что мне не удалось его целиком прочесть. Но (по рассказам Дядика), скромное письмо было началом их переписки и в конце концов.. .он сделал Кате предложение. Этот брак был прочный, дал 6 человек детей и, главное (по-видимому, обусловленное) не помешал его карьере. Он довёл свою деятельность до сана Тайного советника в должности Управляющего канцелярией Святейшего Синода. Его влияние на сыновей, по Дядиным словам, было серьёзно при всей гуманности его и любви.

Но возвращаюсь к мыслям о Дядике. Мать, смущённая дядиным катастрофическим состоянием после смерти Дэли, старается улучшить его настроение и посылает его за границу. К сожалению, записей его поездки нет, так как он, видимо, не счёл возможным и нужным делиться своими скорбными мыслями (иными они не могли ещё быть, особенно, после потери и очень любимого брата). Да и устных рассказов о путешествии в Италию я не помню.

Брожение умов в годы, начиная с 1905-го, не давало покоя никому. Затронуло это и Дядика. Это узнала я тогда, когда он сошёлся с моей семьёй, считая себя обязанным, как единственный холостяк из братьев, помогать овдовевшей моей Маме. И здесь он узнал о перемене быта в нашей семье: моя другая бабушка по матери, Александра Фёдоровна Путятина (1861 г.р.), уже была тогда начальницей Мариинской гимназии в городе Вышний-Волочек (тем самым покинула мужа, оставшегося в Твери). Она очень увлеклась своей работой, перестраивая всю, слишком провинциальную систему преподавания подбором новых учителей из Петербурга, где сама училась (не знаю, кончила ли) на Бестужевских курсах. В гимназию взяла в качестве преподавателя и мою Маму, чтобы не только отвлечь её от постигшего горя (папу и похоронили в Вышнем Волочке), но и обеспечить ей заработок для содержания и обучения троих детей.

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е .

Проходит год, может быть два. Наступает для нашей семьи ещё более ужасная катастрофа. В 1912 году умирает мой отец Илья Константинович, заболевает и мать Екатерина Густавовна… И опять обида на бедного Дядика со стороны моей Мамы за то, что он не может покинуть умирающую мать и приехать на похороны моего Папы. Екатерина Густавовна скончалась, не зная, что её сын Илья умер - Дядик ей не сказал... Прав он или нет... не знаю...

Прошло ещё 2 года, и разразилась война. Реакция на это событие для Дядика естественна - он хочет участвовать в ней, чтобы искупить свой, как он полагал, смертный грех. По здоровью его в армию не берут. Но здесь ему повезло, как всегда, с контактом глубоким и душевным - он знакомится с человеком, который организовывает санитарный поезд. Требуется лишь подготовка на должность санитара или помощника врача. Здесь Дядик проявляет, как было в здоровом состоянии, энергию и добросовестно изучает всё, что следует; он поглощён занятиями теоретическими и практическими. Правда, работа на трупах его иногда доводит до обморока, что врачей изумляло, но было естественным явлением при его моральном состоянии и подорванном здоровье.
Свою деятельность и быт на войне он подробно записывает. И вот досадная утрата для меня, и, может быть, для читателя этого повествования: я просила племянницу взять у дядиных друзей, в чьи руки попал архив Дяди после смерти и его жены, эти записи. Она привезла многое, но чемодан с записями военного времени ей показался слишком тяжёл. Увы, рукопись исчезла из моего поля зрения и, видимо, уничтожена.
[457x699]

[430x698]

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

Письмо Дяде от Екатерины Густавовны (без обращения):

«Я давно написала это письмо, но не послала, боясь нарушить Твои занятия. Да, Петрусь, ты болен, но ты болен страстью, а не любовью, так как любовь - совсем, совсем другое, она придаёт силы к борьбе в жизни и даёт покой душевный, - а не тревогу вечную. Ты очень нехорошо сделаешь, если поедешь в Питер, особенно в отношении Дэли, так как она не умеет себя держать, и это свидание сильно повредит ей. Какая же это любовь с Твоей стороны!? Сам себя обманываешь, бедный мой мальчик. Поучись у брата, как надо оберегать имя любимой девушки, а ведь ты её компрометируешь. Это обяжет Тебя хуже всякого слова. Не будь таким безумным. Подумай, Петя, если бы папа твой жил, - разве ты бы себе позволил дать волю своим страстям? Великий грех на твоей душе и той, которая возбудила эти чувства в тебе преждевременно, и вот эти чувства ищут исхода во что бы то ни стало! Но пойми, Петя, что это не любовь, а обожание греховное. Конечно, ты мне не поверишь, но своего благословения я дать не могу. Пусть совесть твоя
будет тебе судьей, я же могу только молиться о тебе. Не там ты ищешь утешения и можешь только погубить себя, а я этого не переживу.. .Мама.»

И вот наступает катастрофа - Дэля заболевает (не знаю диагноз) и … умирает. Вся её родня утверждает, что она умерла от горя и отворачивается от бедного Дядика решительно. К несчастью, так же воспринимает её смерть и Дядик.
Сообщение о её смерти он получил, будучи в Твери у своего брата,
Ильи Константиновича, то есть в нашем доме. Знаю из маминого рассказа,
как его привели к нам с почты, где его подобрал добрый человек, когда Дядя
потерял сознание, получив эту весть письмом. Удачно, что он попал в дом Папы, кажется, самого доброго из остальных братьев...
Эту катастрофу Дядик воспринял как свою вину, что действительно отразилось на всём его поведении и состоянии здоровья. Вот здесь в отчаяние пришла и его мать, поняв, что утешить его ей как раз меньше всего удастся. Этот период мне неизвестен ни по письмам, которых, по-видимому, было мало, ни по рассказам Мамы. Даже не знаю, куда он поехал из Твери.

[491x698]

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

И вот наступает период, прервавший беззаботную жизнь Дядика, когда он, побывав в Петербурге у тётки (жены скончавшегося дяди по Эммовской линии), вошёл в компанию родных по той же Эммовской линии. Эта тётушка (мне известная лишь по имени - тётя Маша), обожавшая своего покойного мужа, собирала всю его учащуюся в Питере родную молодёжь, живя благополучно и помогая ей хоть угощением и их соединением как родных. Дом её был недалеко от Сенной площади. И там-то он познакомился с одной из своих двоюродных сестёр по имени Дэля (настоящего имени не знаю, хотя имею её фотографию, присланную мне через много лет Дядиком, предчувствовавшим свой конец). И вот Дядик полюбил её и, почувствовав её ответное чувство, сделал ей предложение, которое было ею принято.

Теперь перед ним обязанность - просить благословения матери на брак. И здесь возникли трудности. Во-первых, надо представить её Екатерине Густавовне (маме Дядика). Это было сложно: то из дома Дэлю не отпускали, то Екатерина Густавовна по болезни не могла её принять, а время шло.
Наконец, Дядик добился разрешения с обеих сторон. И что же? Дядиной маме эта милая девушка не понравилась. Почему - непонятно.Но, вероятнее всего, что мать не хотела утратить свою власть над сыном. Принял бы Дядик такое моё объяснение, я не знаю. Эта тема нами не затрагивалась. Возможно, что моё суждение опрометчиво, так как братья тоже не одобряли (судя по письмам матери) его выбора.

Дядя ждал, мать тянула с разрешением, наблюдая сына. Что было наблюдать? - было ясно, что он любил глубоко и серьёзно, что и покажет дальнейшее.

А годы шли… один...два...три... И вот выдержки из письма, отчаянного, посланного матери на четвёртый год. Звучит оно решительно:

«Хотя около часу ночи, но это единственное время, когда я чувствую себя более или менее свободным от ипохондрического, нервозного состояния и могу ясно мыслить...Болит у меня душа за Тебя, пора Тебе дать отдых, однако мы все разбрелись по разным концам Родины. Все, я вижу, взоры: и Твои, и братьев обращены на меня, как на единственного, пошедшего дорогой катастрофической. Я взял на себя долг давно совсем сознательно и добровольно, но мне не удаётся достичь своей цели. Часто наступает полное отчаяние. Я стал, по Твоим наблюдениям, «угрюм и молчалив»... Меня угнетает (дальше Твои слова): «условие нашего всеобщего семейного благополучия». Это условие то, что я должен отказаться устроить свою семейную жизнь так, как требует вся моя личность, вся истерзананная душа...Я убедился, что Вы все против моего решения...

Ты меня, Мамочка, упрекаешь в «молчаливости», в «отчуждённости», в «скверном расположении духа»...Но, если можешь, пойми, Мамочка, встань на моё место.. .в какое может придти состояние человек, когда самое ему дорогое, задушевное всеми силами стараются уничтожить, разбить и представить совсем не так, как оно для него есть?!...Ты во мне видишь всякое отсутствие личности,., представляешь меня в какой-то «омрачающей мой рассудок аффективности»...А я проверил себя за эти почти четыре года. Кажется времени было немало.. .Для Твоего покоя нужен мой отказ от женитьбы, но единственно, что я мог сделать - отложить свадьбу на некоторое время, что я и сделал. Но если Ты желаешь, чтобы я разлюбил - это не в моей власти и это - невозможно. Что стоит одна разлука! При этом Ты требуешь, чтобы я был постоянно здоров и весел!...
Я сделал всё, чтобы Тебе угодить, на большее я не способен...Я готов за Тебя умереть, но разлюбить - не в силах. Твой сын Петя».

[480x699]

[350x440]

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.


А его особая храбрость проявилась в нём уже в возрасте, склонном к старости,-значит в советские годы. Будучи изгнанным из Академии, где читал очень удачно лекции(был похвален контролировавшим начальством), и всё-таки устранён командующим учреждением тогда профессором Лысенко, разгонявшим дворян. Он всё же упорно готовил свою диссертацию на тему яровизации подсолнуха. Допущенный до ока Лысенко, он начал ему доклад со слов: «Мне удалось яровизировать подсолнух». На что Лысенко, отвернувшись, заявил: «Подсолнух не яровизируется». Слушать доклад он не стал. А Дядик продолжал работу над той же темой и защитил диссертацию с большим успехом.

Однажды он шёл недалеко от Москвы по своим делам консультанта в каком-то отдалённом учреждении. И вдруг: «Стой!» - его остановил вооружённый охранник и повёл к начальству, ничего не объясняя. Приходит в военную часть и там начальник спрашивает солдата: «Кого привёл?» - «Не знаю, вот документы». Начальник, бегло взглянув: «Сейчас некогда». И к солдату: «Чего ты его взял?» - И тот, потоптавшись: «Обличие не наше». Начальник дяде: «Посидите, сейчас приду». Ушёл, положив дядины документы на стол. Дядик сидит и ждёт. Проходит полчаса, час, начальник не возвращается. Дядик волнуется, обещав жене быть дома вовремя. Наконец, встаёт, дверь открыта, документы на столе. Он берёт их и уходит. «Какие-то пять минут, пока иду, спиной ощущаю на себе преследующий глаз. Затем убыстряю шаг. Лишь дома сердце ощутило пережитое». Всё обошлось. «Это было страшнее волка», - закончил он рассказ.

А вот в чём проявилась, пожалуй, даже неразумная смелость Дядика.
Во время грандиозного землетрясения в Крыму, в 30х годах, которое разрушило прибрежные скалы «Монах» и «Дива», Дядик, интересуясь минералогией и, конечно, редко бывалым явлением в наших краях, бросился в Крым. Кассирша выпучила глаза на Дядю: «Как? В Крым? Да все бегут оттуда, сломя голову! Что, не знаете?» - Дядик прекрасно это знал.
К сожалению, он не написал впечатления, но признался, что ничего более потрясающего не переживал и даже пожалел, что поехал (с его-то сердцем...).

Что привлекало Дядика в Дягильно, кроме контакта с матерью и природы? Конечно, встреча с роялем, которого у него не было в комнате, снимаемой в Москве недалеко от Академии, потом в центре.
Там, в имении музыкой дом оглашался и без дяди - Бабушка, Екатерина Густавовна (урождённая Эмме), была прекрасной пианисткой, и начальные уроки дети (особенно, сыновья, конечно) получали от неё. Когда сыновья подросли, был приобретён ещё один рояль, и во взрослом состоянии они овладевали игрой в восемь рук, что слышала и моя Мама, побывав в Дягильно летом во время отпуска всех мужчин: Бабушка, мой Папа, Дядик и дядя Даня за роялями. Два брата, Папа и дядя Даня учились в Лицее и там обучались игре.
Дочь Екатерины Густавовны(моя тётя Настя), хотя и умела играть, не приглашалась для участия в компании. Она занялась живописью, к чему обнаружила большой талант. У неё прелестные карандашные рисунки Крыма, где её похвалил художник, давая ей указания и прекрасные зарисовки маслом. (Альбом сдан мной вместе с документами Папы, Деда Вощинина, мамы и тёти Насти в музей Лицея в Пушкинский дом).
[652x699]

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

[698x410]


















Его друг (экономист) - был оригинальный человек. Однажды мы сидели за столом и обедали. Второе не было удачным. Я, стесняясь, сказала, что не сильна в соусах. И вдруг он говорит: «Позвольте, я сделаю превкусный соус, которому я научился в кубрике одного французского парохода». - «Как ты туда попал?»- удивился Дядик. И он нам рассказал интереснейшую историю о том, как не имея денег, но стремясь попасть в Америку, экономику которой он выбрал своей темой для диссертации, забрался без билета в трюм парохода, идущего из Марселя в Нью-Йорк. Во время качки в океане он не выдержал вони от издыхающих свиней, которых везли в том же трюме, и сдался в руки капитану, который его простил и даже, в конце концов, подружился с ним, потому что интересовался Россией, но сначала послал его работать в кубрик, где он специализировался в приготовлении соусов
(об этом рассказе у меня была написана статья, которая заинтересовала редактора журнала «Нева», но при переезде издательства с Невского была утрачена).

Но как же складывалась жизнь Дядика до дружбы со мной, которая относилась и ко всей моей семье, так как по присущей ему доброте, он много выручал, поддерживал маму материально, после смерти моего отца, его брата.
А сложилась она не очень счастливо.

Его юношеская и студенческая жизнь протекала в свободное от учёбы время всё в том же Дягильно, которое и подготовило его к научной работе в области естествоведческих наук. Обожание со стороны матери (по-моему, большее, чем к другим сыновьям, видимо, из-за покорности ей) позволяло ему собирать материал в любой области естествознания, как растений, так и животных. Об их контакте с матерью говорила их обширная переписка, переданная мне по его завещанию его женой после смерти Дядика. (К сожалению, часть её выцвела настолько, что расшифровать её всю мне не удаётся). В ней выявляется контакт с матерью и, увы, чрезмерная покорность сына, что будет ясно из последующего.
Пока что всё радовал его в Дягильно - и контакт с матерью, большой любительницей музыки, приобретавшей все новинки для музыкальной библиотеки, и единение с природой, и, наконец, потребность помощи окрестным крестьянам той же охотой. В доступной ему прохождением зимой на лыжах области водилось много волков, которых он очень смело преследовал с ружьём и убивал. Был у него ещё один метод. Крестьяне, боясь (по суеверию) использовать в пищу задранной волком, но не унесённой им жертвы, выбрасывали её далеко в поле, не соображая, что тем самым кормят того же волка. Дядя подстерегал волка у трупа и убивал его. Если это не удавалось, он подходил к трупу и впрыскивал сильный яд, отравляющий хищника. Такого волка он преследовал однажды (рассказывал он) и вдруг увидел, что зверь изрыгнул не удержанное на ходу проглоченное мясо, увернулся от выстрела и юркнул в лес.

Описан и случай, когда он, по поручению какого-то научного учреждения отбирал породистых ягнят и вёз их в город в санях на продажу. Они нещадно кричали в пути и это привлекло волков. Но, к счастью, ехавшие с ним крестьяне были тоже вооружены и беспрестанно стреляли, отпугивая волков. Довезли они товар благополучно.

[670x544]

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

[461x699]
В старческие годы, надо сказать, Дядик осуждающе относился к увлечению охотой, но.. .Однажды он шёл со своим старым другом по Москве. Вдруг они натолкнулись на группу мальчишек, вооружённых рогатками, которые по очереди пытались попасть в садящихся на забор воробьев. Дядик стал наблюдать - ни один не попал в воробья. И вдруг Дядик: «Дай-ка я попробую!». Вооружился, прицелился и уложил на месте первого же, уже взлетающего. Ужасно вдруг смутился: «Это во мне охотник проснулся, прости!», - сказал он смешавшись. (Рассказал мне это его друг).
Будучи уже подростками, мальчики получили в подарок ружья. Охота с жаром усилилась. Пригодилась стрельба в старшем возрасте лишь другому брату, ставшему военным, дяде Лёше, который, к счастью, был мобилизован в 1914 году как знаток лошадей для отбора их во фронтовую атаку.

Природа, окружающая имение, подготовила Дядика к служению ей -он смолоду знал растения и животный, особенно, птичий мир. Позднее он принялся за изготовление чучел птиц (я долго хранила чучело цыплёнка, подаренное мне; особенно трогательно было в нём, это его поза, выражающая желание взлететь или быстро побежать, и беспомощность при взмахивании крылышками). Дядик рассказывал, что их садовник попросил его научить этому искусству. И всё у него выходило нехорошо, потому что, по его словам, он не мог передать свойственную данной птице «посиссию», как он (немец) сказал, то есть позицию, позу, характерную для данной птицы.
Знакомство с работами академика Павлова вдохновило Дядика уже в студенческие годы заняться условными рефлексами животных. Как ни странно, он начал изучать их на зайчиках. И вот рассказ тётушки. Ему удалось выработать в зайчике рефлекс такого порядка: как только Дядик звонил в настольный колокольчик, зайчик получал еду. Затем Дядик научил зайчика самого вспрыгивать на письменный стол и звонить, взявши колокольчик зубами и вскидывая голову. Однажды Дядик задержался где-то. Прислуга отворила ему дверь и, помогая ему снять пальто, говорит: «Пётр Константинович, а ваш зайчик уже три раза ЗВОНИЛИ», чем выразила глубокое уважение к чудо-зайчику. В зайцах, говорил Дядик, рефлекс самозащиты был очень силён от природы, с малого возраста, что понятно, он - беззащитное животное. Рассказывал Дядя и то, как подобранный малышём, зайчишка, выпущенный зимой на веранду, первое время перед сном сначала делал широкие круги, бегая по веранде, постепенно сужал их и, становясь в центре, прыгал на постеленную ему для сна подстилку. Потом этот рефлекс (естественный для защиты от хищников) затухал. Поэтому Дядя старался не пропустить этот момент и выпускал зайчика в лес.
Проводя с Дядиком летний отпуск в Калуге, я поражалась во время прогулок (он снимал комнаты почти за городом, там, где в садике стоит памятник Циолковскому). Меня поражало его знание растений, а его возмущала моя неграмотность. И когда я смущалась, он успокаивал: «Что же удивительного в моём знании: это моя специальность, к тому же я вегетарианец». Вот в этом отношении мне приходилось трудно с готовкой обеда, который я иногда приносила в дивный лес (версты 2 от дома), чтобы там угостить его с другом, приехавшим его навестить из Москвы. Но морально меня это не тяготило - любила доставить ему удовольствие, а уж их разговоры доставляли мне великое наслаждение! (Это уже после мировой войны).



[700x577]

[424x699]
Дядик - Петр Константинови Вощинин 1889-1966 (Пишу в возрасте 97 лет - ни одной даты уже не помню), брат моего отца - единственный из плеяды Вощининых (их было 6 человек), которого я, по силе возможности, глубоко поняла и полюбила всей душой, сблизившись с ним в последний уже период его жизни. Он всю взрослую жизнь прожил в Москве, которую очень любил, вдали от нас.

Детство и отрочество, до поступления в Тимирязевскую сельскохозяйственную академию, он прожил в имении Дягильно (недалеко от Вильнюса), под строгим оком матери и в шумной компании трёх братьев. Сестры в ту историческую пору не включались в мальчишеские развлечения, и наши тётушки были как-то выключены из общей семейной компании по странному представлению матери, что особого внимания дочери не стоят: «Выйдут замуж, что с ними особенно возиться». Кстати, замуж старшая не вышла, а младшая, выданная замуж матерью, неожиданно ушла от мужа, по скрытности не объяснив дома никому своего внезапного решения. А её красота не оставляла никого без внимания. В семье об этом молчали (я узнала это от няни). Вторично замуж она не вышла.

Мальчики воспитывали себя «по-мужски», поощряемые матерью. Это выразилось в том, что все они, соревнуясь друг с другом, рано овладели верховой ездой. Дядик, например, подростком (по рассказу тётушки) справился с необъезженным, особо упрямым конём, с разбегу сев на него и сумев усмирить все его невероятные увёртки и попытки сбросить седока. Это не удалось сделать специальному объездчику. Другой её рассказ выявил его мальчишескую храбрость и ловкость, когда он спас её от быка. Соблазнённый пёстрой накидкой девушки, бык угрожал её забодать. Дядик подбежал, оттолкнул сестру, а сам стал хлестать быка по морде рогаткой, единственным, что было у него в руках, и, отступая, нырнул под забор, когда бык бросился на него.
Правда, джигитовка, которой овладел его старший брат Алексей, его не интересовала. Но и здесь он бы, наверно, не уступил брату, если бы ею занялся. Во всяком случае, на войне 1914 года, где он был в санитарном поезде, верховая езда ему во многом помогала при подбирании раненых.

Из боевых занятий мальчики овладели в совершенстве и стрельбой. Вооружиться ружьями для охоты они, по строгому запрету матери (отец служил в Петербурге и лишь по праздникам и, конечно, в отпуск приезжал домой лет), не могли, но с ранних мальчишеских лет овладели рогаткой настолько, что сбивали птицу на лету. (Не возмущайся, читатель, зверством -в ту пору охота не считалась тем, что представляется нам сегодня. Недаром Тургенев, гуманнейший из людей, был ярым охотником, и многие другие). Единственное правило - строжайшее при том! - заключалось в запрете убивать не хищника, особенно певчую птицу. Недаром это правило поддерживала их мать, любя сад, который был оглашён пением птиц, что поразило и очаровало мою Маму, побывавшую в их скромной усадьбе «Дягильно»(от названия травы "дягиль", цветущей и ароматной). При этом, нарушение запрета убивать певчую птицу, не обходилось без зверского наказания, а именно: тот, кто по оплошности на лету не распознал птицу и убил певчую, становился спиной, уткнувшись носом в забор, и подвергался, конечно, не смертельному, а мягкому удару из той же рогатки в нижнюю половину туловища. А за обедом строгая мама делала к тому же замечание: «Петя, ты что это сидишь, как на угольях, всё ёрзаешь за столом». Ей об этом зверском наказании не рассказывали.

[700x497]

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

[x699]Второй лицеист – Даниил Константинович Вощинин, не был лично знаком автору, но был близок брату Петру, от которого и от дочери Екатерины Даниловны было выслушано рассказанное ниже.

Окончив Лицей в 1905 году, он был назначен юристом в г. Минск. По словам дочери, все его выступления заканчивались благополучно для его подопечных, поэтому он был нарасхват.Вот один запомнившийся рассказ, характеризующий его как безупречно честного человека и профессионала.
Шли тяжёлые голодные годы. Он вёл защиту некоего кондитера и добивался его
оправдания. И вот в дом Вощининых в отсутствие хозяина является посыльный с огромным тортом, который был принят. Жена и дочь, предвкушая неслыханное яство, ждут хозяина. И что же – разъярённый отец семейства приказал дочери упаковать торт и отнести его обратно. Пристыженный кондитер был потрясен.

Но более серьёзный результат выступления Даниила Константиновича впереди. Шёл кошмарный 1938 год. Большое число юристов арестовано. Некоторые – в их числе Д.К.Вощинин – приготовлены к расстрелу. Но должен был произойти пересмотр дела и суд, на котором один из обвиняемых мог выступить.
Наступает последняя ночь. Никто не спит… кто надеется, кто предается отчаянью… Даниил Константинович готовится к выступлению, (его выбрала компания осуждённых) не имея при себе ни бумаги, ни карандаша. На нём ответственность за всех – это-то и держит его в напряжении. Спасти их от смерти! И это ему удаётся. Все получают 10 лет лагерей (в ту пору это было максимум). Срок
отбывали в Сибири, в том числе на лесосплаве. Товарищи не раз на скользких мокрых брёвнах спасали Дмитрия Константиновича. Он смолоду не был особенно ловок.

Отбыв 10-летний срок, Д.К. вернулся домой и узнал, что дочь его тоже арестована и заключена в лагерь(она работала стенографисткой при каком - то Главке, тоже арестованном), – правда на меньший срок,кажется на 4 года, и в менее тяжёлых условиях. Он немедленно уехал на её розыски и... дальнейшие хлопоты. Её освободили.
Вернуться после лагеря в Минск разрешили только дочери. Сам же Д.К. поселился в деревне Ермолино Ивановской области, устроившись бухгалтером в магазине, где его тоже оценили.

Впоследствии эта ситуация оказалась во благо семье. Внезапное начало войны в 1941 году, отчаянная бомбёжка Минска, сумасшедшее бегство жителей… Семья находит приют в этой унылой деревне, ожившей от их присутствия. Но для Д.К. покой не наступает – его преследуют НКВД, требуя сотрудничества от чего он отказывается. Борьба с преследованием довела несчастного до инсульта.
Дата его смерти мне не известна.
Такова трагическая судьба самого талантливого из братьев Вощининых. Недаром ему не хотелось родится: при очень трудных родах его череп оказался травмирован щипцами, и он вырос непохожим на остальных братьев.

И вот парадокс: меньше всего я смогла написать о моём папе, всеми обожаемого и на службе, и среди близких. Я так мало о нём знаю!

[458x699]

А могла бы узнать многое из его аккуратно написанных, солидных
дневников за 1905-1909 годы, если бы не строжайший приказ моей умирающей мамы во время блокадного 1942 года – сжечь их в еле теплившейся печке. Её веление понятно при перспективе эвакуации нас детей, но права ли я, выполнив этот приказ?! Не знаю...

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

Вернемся к братьям - лицеистам.

Илья Константинович Вощинин (1879-1912), закончив Лицей в 1899г. (50-ый выпуск), был направлен сначала в г. Кашин, а затем его «перетянул» из этого захолустья в Тверь тамошний губернатор Бюнтинг. Здесь Илья с увлечением продолжал работу в присутствии в должности непременного члена по земским
и городским делам. Там же в Твери проживала семья Нила Сергеевича Путятина и его жена Александра Фёдоровна Путятина (второй брак с тремя дочерьми).

[516x699]

Там же в Твери проживала семья Нила Сергеевича Путятина и его жена Александра Фёдоровна Путятина (второй брак тремя дочерьми).Старшая из этих дочерей Наталья Платоновна Бойль происходила от первого брака Александры Федоровны с капитаном 1-ого ранга Платоном Романовичем Бойль(О Бойлях см.статью Е.И.Вощининой в "Генеалогическом вестнике" №20 С-Петербург 2004г. с.35 "Английские моряки, ставшие русскими").
Она и Илья Константинович Вощинин полюбили друг друга.



Письмо Папочки к дяде Пете:
22.01.1904г.

« Дорогой брат и друг Петя!

Правда Ты сказал, вдвойне и даже больше бываешь счастлив в
любви, когда откроешься друг другу. Мы объяснились, т.е. назвали
друг другу именем своим то чувство, которое в нас давно жило, и
новый совсем мир мне открылся. Ведь я полюбил впервые, т.к. все,
что раньше было со мной, это были пустые увлечения.
Первый раз я себя чувствую так легко, как только на небе верно
бывает, первый раз никакой нет искусственности и неловкости в
отношениях, так легко мы сказали друг другу это слово, так скоро
я незаметно перешел на Ты, что мне или кажется это сном, или
чем - то, что давно уже случилось. Я ей не говорил так, как это
делается в романах, а полунамеками, давно мы об этом уже
высказали. Но раньше как - то все было в зародыше, а теперь ведь
все случилось вчера, и вот сегодня я пишу Тебе и Маме, и сегодня,
видевшись с нею три часа еще сильнее полюбил, и так чувство все
растет и растет. Меня не пугает, что всю жизнь буду с ней, а
только радует. Да, Петя, я счастлив и спасибо Тебе за пожелания
и Твои слова в Дягильно, они очень и очень мое чувство подвинули
вперед.
Пишу Тебе до свиданья и прошу – приезжай посмотреть на нас, мне
не верится – я жених. Боже, как это случилось скоро, и вместе с тем,
как долго его не было.

Любящий Тебя Илья. »


В 1904 году был заключён счастливый брак, о котором Илья сообщил своей матери пост фактум, рискуя её разгневать: он должен был по старому обычаю попросить её благословения. Но,к счастью,вызвав их к себе в Дягильно и строго присмотревшись к молодой, мать одобрила выбор сына.Обаяние любящей четы было неотразимым.

Жизнь молодых протекала в Твери оживленно: главным развлечением на радость многочисленных знакомых были музыкальные вечера. Илья за роялем, а жена, окончившая Смольный, где прекрасный учитель поставил голос, прелестно пела.

В 1905 году у них родилась дочь Александра, в 1907 - Алексей, а в 1909 – Екатерина.
[699x458]




















(Наше детство я описала в книжке для детей «Повесть о Шурочке» - кукле, переходившей от поколения к поколению).

Увы, счастье и благополучие семьи рано прервалось: в 1910г. Илья Константинович заболел милиарным туберкулезом и летом 1912 года скончался на даче на станции Академическая близ Вышнего Волочка, где он и был похоронен.

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

[471x700] Самым близким Илье Константиновичу и его семье, кто ей трогательно помогал после смерти старшего брата, был Пётр Константинович Вощинин (1882-1965).
В молодости он находился под материнским влиянием и даже гнётом, о чём свидетельствуют письма Екатерины Густавовны, переданные мне дядей перед кончиной. Привязанность к ней и покорность её воле сказались и в его восторженных рассказах нам детям о её мудрости и о том, что он не посмел жениться на своей кузине, не приглянувшейся Екатерине Густавовне (то же говорят и письма). Ранняя смерть этой девушки (по словам её родных, от тоски) стала укором всей его жизни.
Во искупление своего проступка он отправился на фронт в 1914 году в должности санитара (пройдя предварительный подготовительный курс) на прекрасно оборудованном поезде, руководимым очень квалифицированным врачом (немцем), который оценил его рвение и умение ухаживать за пострадавшими и помогать в ходе операций. Сохранился фотоснимок врача с трогательной надписью.

Петр Константинович окончил Тимирязевскую академию и стал её преподавателем, но был изгнан в сталинские годы академиком Лысенко. Несмотря на это, он продолжал заниматься ботаникой и достойно защитил диссертацию. Конечно, это произошло после падения Лысенко – виновника его «изгнания».
Художественный талант П.К. проявился в том, что прекрасно зная повадки птиц (в юности он был увлечённым охотником), он научился делать их чучела, точно передавая повадки пернатых.
Я с ним особенно сблизилась в его старческие годы, когда проводила вместе с ним отпуск в Калуге, которую он очень любил, и узнала тогда его чутко реагирующую душу, артистичность и удивительный юмор. Материально его поддерживала публикация статей по специальности и заработок его «жены» -Марии Васильевны Будылиной (сошлись они в пожилом возрасте), талантливого историка, кандидата
наук, известного специалиста по архитектуре (преимущественно московской), сотрудника музея Кремля,где она работала переводчиком с трех языков.

Смерть П.К., чудом лёгкая при тяжелом сердечном заболевании, настигла его в 1965г. в Москве, где он прожил почти всю жизнь и где был похоронен. [523x699]