Вчера, 11-го числа сего месяца, ходил в народ.
У избы сельского старосты наступил в коровье дерьмо.
Пришлось вернуться.

Пошел в народ.

Невозможный у людей стал характер!
Вчера, гуляя по Никитской, хотел было зайти к Гоголю. Да не стал.
Чтобы не разосраться!

Разосрался решительно со всеми!

С утра заходил Репин писать с меня портрет.
С тех пор с Репиным разосрался!!!

Утром в парке какая-то темная личность, назвавшаяся "маркизом" и попросившая "на водку", передала мне записку от Достоевского:

"Лева, шерстяные носки тут же слил в буру. Хотел поставить и твою брошюру, но братва сказала: "говна не хаваем". Пришли что-нибудь, а то нечего ставить на кон. Собрался было писать Тургеневу, но, сам помнишь, я ему еще с Баден-Бадена должен 50 гульденов. Маляву тебе передаст марушник Маркиз. Кстати, братва думает, что "граф", это твое погоняло. Будь здоров. Федор."

С тех пор с Достоевским разосрался!!!

Пребывая в тоске и подспудно ощущая ущемление собственной свободы, вечером подкрался к двери, ведущей в покои Софьи Андреевны, и погрозил оной двери кулаком.

Весь день был не в духе, по какому поводу отодрал камердинера Митьку за вихры.

Сие возмутительное письмо получил сего дня с утренней почтой:

"Милостливый государь, Лев Николаич!
Аванс в размере 100 руб. ассигнациями за пятый том "Войны и Мира" перечислен Вам на прошлой неделе, между тем как обещанная рукопись в редакцию так и не поступила! Отправленный же Вами вместо оговоренного романа рассказец "Филиппок" не подходит как по содержанию, так и по запланированному редакцией объему, хоть Вы и изволили переслать его в количестве пятисот экземпляров! Смею также заметить Вам, что доставленные с нарочным в редакцию лыковые лапти Вашего собственного плетения никак не поправляют ситуацию, и навряд ли могут быть приняты в качестве извинения!
Убедительно просим Вас в самый кратчайший срок либо переслать обещанную рукопись пятого тома "Войны и Мира", либо возвратить перечисленный Вам в размере ста рублей ассигнациями аванс.
Благоволите, впрочем, принять уверения в почтении и совершенном к Вам уважении. Ваш покорный слуга, главный редактор "Отечественных записок".

С тех пор с господами редакторами разосрался!!!

Весь день находился в меланхолии, сиречь - печали.

Софья Андревна вяжет Достоевскому шерстяные носки.
Пущай!

Пришло письмо от Достоевского:
"Сижу в СИЗО. Шьют политическое. На нарах тесно. Проигрался в карты до нитки, аж ставить нечего. Пришли цибик чаю и папирос. Да валенки, что ли. А то ноги мерзнут. Федор."
Послал ему свое благословение и брошюру "Благие мысли о нравственности и о путях достижения оной, записанные графом Толстым".

Работаю над пятым томом "Войны и Мира". Написал на титульном листе "Война и Мир. Пятый том. Глава первая".
Нумерую страницы.

Был в Москве. Видел на Тверском бульваре Пушкина. Пушкин картавил по-французски и щипал проходящих мимо барышень за задницы. Одно скажу: сукин сын!

Сегодня мне приснился Наполеон. Не зная, чему приписать этот сон, пошел будить Софью Андреевну, чтобы послушать ее толкование, тем более под подушкой у нее всегда находится сонник с картинками. Софья Андреевна, будучи внезапно разбуженной, сперва была немного испугамшись и со сна отвечала невразумительно, но когда я несколько раз произнес над ухом ее слово «Наполеон», она, даже не справляясь в книжке, дала сну следующее толкование, а именно: взяв меня за бороду и несколько раз ткнув мордой в перину, произнесла: «Я тебе покажу, старый черт, как людей среди ночи будить!», после чего отвернулась к стене и продолжила мирно почивать.
Вернувшись к себе и не зная, как истолковать толкование Софьи Андреевны, сидел до утра, крепко задумавшись. Утром, будучи осенен внезапной мыслию, сел писать пятый том «Войны и мира», ибо уразумел, что война и мир пребывают в душе нашей, а душа - поле брани Добра и Зла.

Перечитал страницы оного дневника и остался доволен. Придя в доброе расположение духа, велел созвать крестьян и прочитал им дневник вслух. Мужики почесывались и хлопали глазами.
Ясное дело, народ темный, но к барскому слову почтителен!

Ночью приснился черт. Увидав меня во сне, черт оробел и с испугу перекрестился.

Приходил Бальмонт с декадентскими стишками. Велел спустить его с лестницы.

Сего дня ничего не писал, а нумеровал в оном дневнике страницы.

С утра деревенский мужик подглядывал, как купаются в пруду бабы. Выбранил его и поставил стеречь в кустах, пока буду наблюдать сам. Я наблюдал внимательно, чтоб бабы не забыли нравственность, и кабы, чего доброго, не дошло до греха. Бабы были шумные. Они визжали и хлопали друг друга по задницам, так что скоро у меня зазвенело в ушах. Однако, я сделал важное наблюдение: бабы сверху и снизу устроены иначе нежели мужики. Сделав такое важное наблюдение, я поспешил домой, чтобы скорей его записать.