пробовал отбелить Митькину огуречным рассолом. Не помогает. А от скипидара Митька только пуще почернел и рожа стала похожа на пунцовый нарыв… Должно быть, не стоило принимать внутрь.
Хуже того, борода моя стала иссиня-черна, как хромовые сапоги. Так что с макушки я бел, яко куриное яичко, а начиная с подбородка – форменный брунет.
Порешив замаскировать Митьку, одел его в прадедов парадный камзол брусничного цвета, расшитый золотым позументом, а жесткие холопьи волоса его завил в бигуди.
Бороду же свою пришлось заправить в штаны, яко исподнюю рубаху, только спереди.

Митька теперь зело похож на арапа.
Вернее на актера Мочалова, коего, в бытность мою в Москве, видал я в киатре в роли венецианского мавра.

Ночью было мне откровение, как раздобыть треклятых чернил. Посему, дождавшись завтрака, отправился я на цыпочках на половину Софьи Андревны, и схватив со стола ее чернильницу, хотел уж было бежать, да уразумел вдруг, что пропажа выйдет слишком явной. Решив же, что самое лучшее буде отлить немного чернил, а склянку оставить на столе, стал искать пригодную посудину, но, не найдя оной, а также, заслышав поступь Софьи Андревны, быстро набрал чернил в рот, сколько мог, и опрометью бросился к себе. Счастливо миновав девичью, гостиную и столовую, чаял уже целым и невредимым оказаться на своей половине, как вдруг, в дверях кабинета столкнулся с камердинером Митькой, как всегда о сю пору выносившим опорожнять мой ночной горшок. Бежал я, признаться, скоро, расставив локотки в стороны, а растопыренные пальцы держа поближе к раздутым донельзя щекам, оберегая от случайного сотрясения похищенный драгоценный груз, глаза же выпучив от натуги, а боле от страха быть пойманным с поличным Софьей Андревной, да и излишки чернил стекали по бороде. Вид мой, должно, испугал Митьку, потому как он заорал яко резаный и, уронив мой ночной горшок на пол, стал креститься. Я такоже был сильно испужамшись и от неожиданности некоторое количество чернил проглотил, большую же часть выплюнул прямо на Митькину харю, а уж остатки себе на бороду.
Так бесславно закончился мой блестящий план похищения чернил, остатками коих и была сделана в оном дневнике соответствующая запись, поверх предыдущей, на рубахе, пониже спины, и с оной же рубахой в штаны заправлена.

Почты накопилось преизрядно. Между прочим, отыскалось и письмо от Достоевского. Как всегда просил денег. «Веришь ли, Левушка, отправили меня доктора к немчуре на воды лечиться, но поиздержался в дороге, да и в Монте-Карло случились непредвиденные расходы. Уж больно дороги тутошние лекарства. В Дрездене пробыли мы всего-то неделю, а уже пришлось снесть серьги в ломбард»…
Вот еще новость! Кто ж это «мы»? Никак увязался с ним на воды Григорович? Но тот вроде серег не носил… Должно, врет, как всегда…
Написал ответ, для чего пришлось пожертвовать передом нательной рубахи. Писал коротко, потому как Софья Андревна, прознав, сколько уходит на меня квасу, велела и его отпускать по регламенту…

был выпущен Софьей Андревной из-под домашнего ареста со словами «Ну, гляди у меня, старый черт! Ты упрямый, но я тебя переупрямлю!»
чернил не выдает вовсе, так что запись сея сделана второпях… урывками… хлебным квасом… на нательной рубахе сзади… пониже спины… и для пущей сохранности заправлена в штаны вместе с оной же рубахой …
Авось не увидит проклятая баба!..

Софья Андревна, увидев надписи на стене, обещала посадить на хлеб и воду...
Чернила теперь выдает по регламенту...

Вздорная баба!..

Сидючи под домашним арестом, затосковал... Вспомнив место прежнего заключения своего, начертал на стене многия надписи... Полегчало...

Приезжала Софья Андревна с начальником тюрьмы и губернатором. Дала обоим по сторублевику, а мне по зубам... Привезла обратно в имение и заключила под домашний арест... Кормит кашей...

В новом коллективе не ужился. Из общей камеры переведен в одиночку...
На стене много надписей... Оставил и свою...

Был остановлен урядником и препровожден в тюрьму за бродяжничество со следующей запиской:
«Оный арестант пачпорта при себе не имел и на допрос “чей ты будешь?”, отвечал уклончиво “известно чей… божий…” Прозвище же свое упорно скрывал, хотя по приметам всем – зипуну, лаптям и кушаку, коим был препоясан, – выходит известным разбойником, Ванькой Кистенем, в здешних лесах обитающим. При задержании же выказал тяготение к высказыванию мнений отвлеченных, и даже прочитав городовому Шестикрылову проповедь о «непротивлении», подкрепил проповедь оную кулаком, отчего у городового Шестикрылова случилось временное кровотечение из области носа и помрачение чувств. Арестант же с превеликим трудом доставлен был в ближайший участок и препровожден в камеру. Бороду брить отказался, несмотря на то, что всклокоченная вельми. Но каши поел, хоть и выбранил надзирателя. Оставлен в камере до выяснения обстоятельств, о чем и рапорт сей прилагаю. Капитан-исправник Богоугоднов.»

Сего дни снял я комнатку на постоялом дворе. И было мне видение великое. Около полунощи, когда предавался я размышлениям, открылась дверь и зашед ангел, собой невелик, в косоворотке и острижен в кружок. И пахло от ангела луком и вроде как дрожжами квасными, словно взалкал он пищи земной. И зажмурился я от страха и сидел так, не шелохнувшись минуты две али более. Когда ж я снова глаза открыл, увидел, что ангел исчез, а с ним и целковый, что лежал на столе подле зажженной свечки. И, подивившись на чудо такое, почел я за должное, видение сие записать, о чем и поведал в дневнике оном.

Шествуя по тракту, встретил я деревенского мужика. Мужик лежал в канаве, обмакнув чело в придорожную жижь, а порты свои приспустив до колен самых, так что обнажились его срамные ягодицы. Видя такое нарушение общественного порядка, я остановился и прочитал мужику проповедь о благонравном поведении, сделав внушение. Мужик слушал со внимаем, выпучив от усердия глаза, и всячески выказывал тягу к исправлению, шевеля пальцами рук, и даже от старания непосильного не единожды угодив оными в коровью лепешку, но штаны подтянуть не смог, ибо был сильно выпимши. Однако мычал в ответ нечто. Видя такое рвение мужика стяжать добродетель, оставил его в беседе с самим собой, уразумев, что посеял словом своим семя доброе, да не спогубят его плевелы и злаки негодные, и да взойдет то зерно колосом в его благодарной душе. Рассудив так, и облегчив сердце, направился я дале. А в память о том сделал в дневнике оную запись.

Сего дни оказался я на распутье двух дорог и куда идти далее засомневался… и видя поселянина, идущего след, поклонился и спросил:
- А что это, братец, за город там виднеется?
- А то не город, барин, а штанция… там, барин, поезда ходют…
- А куда ж они, братец, ходят, - говорю. – И как станция та называется?
- А куда ходют, про то не знаю, - говорит. - А называется штанция та Аштапово, уж это как есть тошна…
И тут в сердце у меня, что-то екнуло, вроде как холодок прошел… И повернул я, и пошел в другую сторону…

сего дни вышел я на большак, и было мне как бы знамение: небольшой мужичок в зипуне и лапоточках, и сидел он на кочке под кустом, на один глаз кривой, а на другой зело лукавый, кушаком подпоясан, а за кушаком кистень… и узрев меня, без цели бредущего, ко себе поманил и, осмотрев со вниманием, вопросил прямо: «а что, барин, ведь сапоги-то на тебе, кажись, мои будут?»
и так пристально мне в очи глянул, что сомнение меня тут и взяло: а вдруг как и впрямь его? Потому как не упомню, когда и где сапоги те одеваны мною были… и приказал мне тот мужичок разуться и сам сапоги примерил… примерил и говорит: «гляди, совсем в пору… видать, барин, и впрямь мои…» а так как я безмолвствовал, будучи в смятении, то мужичок поплевал на голенища и потерев их рукавом, молвил: «а что, барин, ведь и сюртучок, кажись, на тебе с моего плеча?»… и натянув сюртук мой, подумал немного… а, подумав, прибавил: «уж раз случай вышел такой, то глянь-ка ты, барин, не завалялась ли у тебя в кармане портов моя полтина денег, которую я вчерась тут обронил?..» я в карман руку-то сунул, а там и впрямь завалялась, да не полтина, а рупь, да серебром… и отдал от греха, потому как чужого не надо… и посмотрел на меня с обидой мужичок и пошел прочь, а я как опомнился, да от стыда отошел, так и кричу ему вслед: «зипун! зи-пун, братец забыл!.. лапоточки!... да кушачок!...»
а мужичок обернулся и говорит: «носи, барин, на здоровье… меня помни…» и скрылся в ближайшем леске, беспрестанно на меня оглядываясь и с укоризной головой качая…
и обулся я в лапоточки, одел зипунок, да кушачком подпоясался… и пошел, и пошел по большаку, от греха очистившись и в сердце сам с собой помирившись, потому как, прежде обидел я сироту, а он прощение свое мне дать не погнушался…

Убёг!!! Кусточками… кусточками… да через поле в лес…

До сих пор сижу в кустах. Чресла страдают неимоверно. Софья Андревна учинила сыск, задавшись поймать черта, пугавшего в бане дворовый люд.
Глупая баба!

К тому же суеверная!

Не дождавшись полунощи, отправился в баню засветло и, спустив пониже порты, открыл дверь и поместил в щель свои пострадавшие чресла. Как на беду, о ту пору в бане мылись дворовые девки. Не узнав в пару своего барина, девки со страху завизжали и с криками "черт! черт!" стали бить меня по заду черпаками, а одна так выплеснула на многострадальные чресла мои целый ушат кипятку. Еле унес ноги.
Сижу в кустах.

Приходил управляющий. Говорит, сегодня нищий Архип, ночевавший без спросу в бане, видел черта. Черт просунул в дверь свое рыло и всю ночь не сводил с Архипа глаз. На вопрос, как выглядел черт, Архип отвечал, что "лицом черт де шибко похож на нашего барина, только будет поплешивше, и бородой не так окладист, а больше он ничего не упомнит, потому как был сильно испужавшись и сидел так до самого утра, а как только черт исчез, он, Архип, тут же из бани убёг".
Выслушав такую нелепицу, я отослал управляющего прочь и лежал (ибо, застудив чресла, сидеть не могу), крепко задумавшись. И вот, что надумал: глубоко коренятся еще в русском мужике глупые суеверия. По сему почел за должное, дождаться полуночи и вновь идтить в баню, бороться с предрассудками, о чем и сделал в дневнике оную запись.

Шибко застудил задницу. Софья Андревна велела поставить горчишник.

Общался с народом, и вот что думаю: темен народ и суеверен. Слышал от баб такой сказ, ежели хочет девка замуж, то в полночь должна пойтить в баню и, задрав юбку просунуть зад в приоткрытую дверь. Коли погладит черт лапой, быть скорой свадьбе.
Решив бороться с предрассудками, дождался ночи и направился в баню. Там, спустив портки и просунув чресла в приотворенную дверь, стал ждать. Из щели шибко сквозило. Простоял до утра, однако ж черта не ощутил. О чем, вернувшись домой, сделал в дневнике запись.