когда я очнулся, за окном светало… на соседней кровати лежал Пушкин и, перегнувшись через край, блевал в нашедшийся цилиндр… Его камер-юнкер был совершенно без мундира и, беспомощно повесив голову, находился в крайне подавленном состоянии. Пушкин со слезами на глазах жалел его, называя своим «арапченком», затем без всякого перехода вдруг бодрился и, посмотрев на меня кричал своему камер-юнкеру: «ничего, брат, крепись! смотри, вон у Толстого плевака тоже написал завещание!», и ржал как конь. А потом хлестал из недопитой бутылки шампанское и, обернувшись ко мне, орал: «Ну, что, граф, продлим?!» и снова ржал…

Обретаясь здесь некоторое время, понял вдруг, что заведение сие бестолково устроено, ибо в бане должен быть банщик, чтобы следить за порядком. Посему, почел я за лучшее взять на себя исполнение сей должности и немедленно стал, обходя кабинку за кабинкой, стучать в затворенные двери, предупреждая народ, чтобы не ровен час не случилось вдруг какой беды, и в таком чаду, чего доброго, кто не угорел. А также, чтобы мужики с особым старанием терли бабам не только у задницы, но и подмышками и за ушами. На увещевания мои все реагировали по-разному. На стук никто не отворял, но многие, не разобрав, что к чему, в ответ бранились, другие же, видно, также ничего не разобрав, просили «продлить». Так шествовал я по коридору от двери к двери, пока из одной не вышла вдруг особа женского полу, с цигаркой в зубах, дородная яко Деметра, и, выпустив дым мне прямо в глаза, вопросила: «Да ты кто таков будешь?» Я же, не оробев, помня о возложенной на себя обязанности, и держа пушкинский цилиндр у чресел своих, с готовностью ответствовал: «Я банщик. Я слежу за порядком». Оная же Деметра, снова пустив мне дым в глаза, недоверчиво прищурилась, и заглянув аккурат под цилиндр, сказала: «А ну-ка подь сюды! Посмотрим, каков из тебя ябанщик!» После чего запихнула меня к себе в парилку и, взгромоздившись верхом, стала трясти, что есть мочи, должно быть, желая, чтобы я как следует пропотел. Трясла она шибко, так что скоро я не только пропотел, но и почувствовал себя так, словно вновь еду в конке, и сейчас войдет кондуктор и возьмет за проезд. Пушкинский цилиндр куда-то закатился… Пот лился с нас градом… вспотела аж борода… Деметра хрипела и скакала галопом… рядом кто-то ржал… кажется, Пушкин… должно быть, под конец я угорел, потому что ничего боле не помню…

К стыду своему, вынужден признать, что и второе мое предположение относительно назначения борделя оказалось ложным. На поверку же вышло, что бордель есть ни что иное, как общественная баня, наподобие Сандунов, только заместо мужского и женского отделения, тут одно общее, да и то весьма неудобное, ибо купальщики обоего полу, чтобы как следует попариться и пропотеть, набиваются в отдельные тесные кабинки не токмо по двое и по трое, но даже и по семеро за раз. Шум стоит невообразимый. В парилках, видимо, большой недостаток холодной воды, потому как отовсюду слышны крики «шампанского!», кое и носят здесь целыми ведрами.
Решив, что в этаком бардаке Плеваки не доискаться, почел я за должное сперва, также попариться. Разоблачившись, одёжу свою аккуратно сложил я в углу, срам же прикрыл бородой, а конец бороды, до сих пор отливавший благородной синевой содержимого чернильницы, прикрыл пушкинским цилиндром, каковой по счастью ненароком с собой прихватил. И то! При случае будет чем зачерпнуть горячей воды, да окатиться!

Должен сознаться в ошибочности своего суждения по поводу назначения борделя. Бордель отнюдь не присутственное место с чиновниками, столоначальниками и экзекуторами, как было я подумал сперва. Как государственное заведение бордель боле всего походит на институт благородных девиц, которых обретается тут во множестве. Следит же за порядком, приставленная к ним мадам, принявшая нас весьма учтиво.
Пушкин, как оказалось, был здесь со всеми на короткой ноге, то есть совсем как дома. Только что он вошел, как тотчас скинул обувь, а через некоторое время, видимо, особо не церемонясь, сюртук и даже панталоны. Очень скоро он уже с визгом гонялся за институтками и, набегавшись, потный и красный, лакал из собственного цилиндра шампанское, наполняя его до краев. В сущности, как он еще молод! – подумал я.
Пожилая мадам, учтиво принявшая нас, желая, чтоб и мы чувствовали себя по-домашнему, стала уговаривать Абрам Петровича снять ливрею, а меня хотя бы выправить бороду из штанов, но мы оба уперлись. Абрам Петрович, видимо, от врожденной робости, я же от врожденного упрямства. Между тем Пушкин, встав на четвереньки, уже катал на себе верхом сразу по три институтки и ржал как конь, норовя встать на дыбы, отчего институтки с визгом сыпались на пол, а Пушкин наводил им под юбки лорнетку. Я никак не мог понять причины столь ребяческого его поведения. Когда же, стащив с одной институтки бюстгальтер, он стал пытаться схватить ее губами за соски, я с грустью подумал, что, видимо, в детстве его рано оторвали от груди!
Однако, надобно было вспомнить и о цели своего посещения. Да и Пушкин весьма кстати напомнил об этом, прокричав мне: «Что ты там копаешься, граф! Познакомь-ка их всех со своим Плевакой! Тряхни стариной!»
Итак, не медля ни минуты более, я оставил Абрам Петровича блюсти нравственность, а сам поспешил во второй этаж…

Сегодня по дороге в пачпортный стол нечаянно встретил Пушкина. Пушкин гулял по Невскому прошпекту, водрузив на голову модный заграничный цилиндр и наводил лорнет на молоденьких барышень. Увидев меня в сопровождении Абрам Петровича, Пушкин долго не мог поверить глазам своим, так что несколько раз подряд даже вынужден был протереть лорнет. После чего прослезился и, бросившись на шею Абрам Петровичу, облобызал его в обе щеки. Надо сказать, что у всех афророссиян необыкновенно развиты родственные чувства. Я, однако ж, попытался растащить их, помня о вчерашнем смятении столичных жителей при виде одно только афророссиянина, тем более, подумал я, как примут здесь сразу двух, да еще публично целующихся на улице, и заметил Пушкину, что мы торопимся в пачпортный стол, а оттуда сразу в бордель, где служит мой знакомый Плевако, который напишет мне завещание. При этом известии Пушкин необычайно оживился. Заржав, он поправил гульфик и, подмигнув мне, сказал, что его знакомый камер-юнкер тоже частенько исполняет там поручения по делам государственной службы и он с радостью возьмется немедленно нас туда сопроводить.
По дороге Пушкин беспрестанно ржал и, поглядывая на мою бороду, заправленную в штаны, подмигивал и с ухмылкой замечал, что, видимо, дела у моего знакомого Плеваки совсем плохи, раз он собирается писать завещание.

Внезапно был осенен мыслию, что бордель – есть ни что иное, как присутственное место, где Плевако и служит.
Должно быть, и взаправду уважаемый юрист, коли надобность в нем не отпадает даже и в воскресные дни. Значит, не соврали!
По дороге до гостиницы беспрестанно спрашивал у прохожих, где находится бордель, в котором служит Плевако. Прохожие крестились и шарахались в стороны, особенно дамы с болонками. Должно быть, от шествовавшего за мной по пятам Абрам Петровича. Вот ведь! Столичный народ, а негр на улице для них диковинка! Впрочем, Абрам Петрович на прозвище «негр», кажется, обижается, потому как просит называть себя афророссиянином. Говорит, «из соображения политкорректности».
Бордель, где служит Плевако, так и не нашел. Придется, видимо, завтра справляться в пачпортном столе.

Снова был по адресу у Плеваки, сопровождаемый Абрам Петровичем. Швейцар, как и прежде, ничего вразумительного ответить не смог, кроме как, «барин де в борделе, когда будет незнамо». И только с испугом косился на ливрею Абрам Петровича.
Как и прошлый раз ушел ни с чем. Одного не могу взять в толк, что это за еще за бордель, где пропадает Плевака?

Абрам Петрович отказался выносить мой ночной горшок… Весь день бубнил что-то, накрывшись с головой одеялом… В прошлую субботу, кажется, было то же…

У Казанского собора, в фонтане, видел купающихся кирасиров. Кирасиры были нетрезвые и некоторые мочились в фонтан, тогда как другие пили из фонтана воду и купали в оном же фонтане коней. Кони же, хоть и были трезвы, но такоже мочились в фонтан, однако пить из оного брезговали. У многих драгун красовались пороховые наколки на груди и на спине. Чаще всего попадалось «Дембель 1856».
Вспомнил Крымскую компанию. Прослезился.

Был у Плеваки по адресу. Дома не застал. Дверь открыл швейцар в ливрее почти как у Абрам Петровича, сообщив, что барина де нету дома. На мой же вопрос, «где ему быть?», мрачно отвечал «известно где, в борделе».
Ушел ни с чем.

Вторую неделю в столице. Кругом срам и нововведения! Боле всего не понравились мне конки. Попробовал было ехать, да шибко растрясло задницу. В пачпортном столе справлялся о Плеваке. Дали адрес. На Невском. Давно бы пошел, да на Невском, слышно, сраму больше всего и обретается.
Для шику взял с собой в столицу Абрам Петровича, и, как оказалось, не зря. В гостинице, увидев его в ливрее с позументом, тут же отвели мне лучшие комнаты.
И вот еще новость: говорят, на Ильин день в столичных фонтанах купаются кирасиры Семеновского полка. Надо бы пойти посмотреть, да, должно быть, брешут.

Новый секретарь мой, Чертков, все толкует о завещании… Завещание-то, оно, конечно, можно, да где ж взять юриста? Без юриста тут не обойтись. Справился у знающих людей. Говорят, что из всех юристов лучший будет Плевако. Вот ведь фамилии у чертей!
Придется, видать, ехать в Сам-Петербурх.

Просматривая тот же «Губернский листок», наткнулся на глупейшую и в высшей мере возмутительную по своей лживости заметку, помещенную под рубрикой «из жизни великих» в новостях культуры. Привожу ее целиком:

«Известный своим пристрастием ко всему русскому и традиционному, писатель Лев Толстой всем приезжающим в Ясную Поляну немедленно давал лапоть. Гости вынужденно мирились с причудами великого старца, но находили отнюдь не русским и уж тем более нетрадиционным – лапать Толстого, и предпочитали лапать горничных.»

Заявляю со всей ответственностью, что все это – невообразимая чушь, не имеющая с действительностью ничего общего.
Я провел эксперемент, и теперь могу утверждать согласно собственному опыту, что лапать горничных совершенно невозможно, они визжат и дрыгаются, как от щекотки. И никакие словесные внушения не помогли отучить их от этой скверной привычки и хотя бы стоять смирно. Я решил проводить эксперимент дальше и попытался было лапать Софью Андревну. Софья Андревна, напротив, как и подобает образованной даме, снесла эксперимент молча, и только со всей силы с развороту заехала мне кулаком в нос.
После этого я решил не продолжать свой эксперимент и написал в оный «Губернский листок» опровержение.

На днях, вняв совету Достоевского, дал объявление в "Губернский листок", и вот какая новость: не дале как вчера, нанял стенографистку. Особа эта целует меня в плечико, называет «папенькой» и все чаще заговаривает о «завещании». Впрочем, хуже всего то, что носит усы и сомнительную фамилию Чертков.
Характер у меня скверный, так что не знаю, как-то еще поладим...

Абрам Петрович, кажется, стал привыкать к своему новому имени. И, говорят, даже дает деньги под небольшой процент.
Должно быть, брешут…

Вновь пришла весточка от Достоевского. Видать, ответ на первое мое письмецо.
Денег больше не просил. Напротив, хвастался, что открыл де систему, как выиграть в рулетку мульён. В общем, носится теперь с этим прожектом, а пока снес в ломбард золотой кулон и браслетку (должно быть, Григоровичевы).
К моим же злоключениям отнесся с обидным легкомыслием.
«А пишешь ты, Левушка, что отобрала у тебя твоя баба чернильницу, так и Бог с ней. Нашего брата учить – только портить! Да и на кой тебе чернильница? Попробуй-ка ты лучше стенографистку взять. Хорошее, скажу я тебе, дело!.. И вот еще: зря ты моду эту взял, малявы рассылать на подштанниках своих. Уж коли нужда такая, пиши прямо на себе, по живому. Пиши, брат, всю подноготную. У нас в тюремном бараке, помню, чего только на себе не выписывали! А у одного шлепера, так - веришь ли? - на спине даже план побега наколот был. Да что там греха таить, у самого во всю грудь, с тех времен еще осталось «Семипалатинск», а на плече русалка в кандалах, что твой Куинджи!».
Хотел было писать, да вспомнил вдруг, что года два тому с Достоевским разосрался.
В общем, оставил без ответа.

Приходили Крамской и Ге писать с меня портрет, но, ничего не писамши, долго ржали в кабинете. Должно, над Абрам Петровичем, то бишь Митькой.
Я же, будучи уверенным, что вот-вот примутся за портрет, ждал в подобающей позе, в углу, немного насупившись и заложив обе руки за спину. Бороду же на всякий случай упрятал поглубже. А штаны, для пущей верности, подтянул к самому подбородку.

В людской прознали про наш разговор с Софьей Андревной. Вся дворня теперь дразнит Митьку Абрамом.
Темный народ!

С утра приходила Софья Андревна с дознанием, что за шум был вчера. Увидев мою бороду, заправленную спереди в штаны, имела уже намерение оную бороду из штанов извлечь и даже протянула было правую руку, да к счастью попался ей на глаза Митька в парадном камзоле с позументами, завитый в бигуди. Софья Андревна сперва завизжала истошно, а, навизжавшись, насилу произнесла: «Ма-атушка, царица небесная! Это еще что за пудель?!» А потом поглядела на Митьку пристальней, руками всплеснула, да как накинется на меня.
- Ты зачем, - голосит, - старый черт, дворовому человеку всю морду сажей измазал?
И глаза на мою бороду вновь скосила. Ну, думаю, беда! Была не была, надо выкручиваться!
- Что ты, матушка! - шепчу. - Что ты! Какой же это «дворовый человек»! Это Абрам!
- Какой такой «Абрам»? – выпучила глаза Софья Андревна.
- Абрам Петрович…
- Что еще за Абрам Петрович? – испугалась Софья Андревна еще больше.
Вот глупая баба! А еще образованная!
- Абрам Петрович Ганнибал, - шепчу. – Дядюшка Пушкина.
Ну, думаю, срезался! Надо же было прадеда «дядюшкой» назвать! Теперь пиши-пропало!
А Софья Андревна ничего. Плюнула в сердцах и пошла вон, хлопнув дверью. Только и слышно было, как юбки зашуршали.
А я, признаться, со страху еще чернил заготовил… Прямо в штаны…

сходил по малой нужде… глянул: в горшке чернил на полтора вершка от донышка!.. вот уж истинно, не знаешь, где потеряешь, где обретешь!..
Тут же сел писать другой ответ Достоевскому.
«Живу анахоретом. По заграницам не шляюсь. Одно не хорошо – культурного человека рядом нет. Не с кем в спор философский вступить, душевный, чтоб эдак слово за слово, а потом поучить его, да в харю!.. Вот разве что Софья Андревна… Но она сама больше того… инициативу забирает…
Так вот о чем хотел попросить Вас, любезнейший, по старой-то памяти. Вы в обществе-то своем поди все вращаетесь, по заграницам этим, да Петербургам разным, так напоминайте там обо мне, чтоб не забывали. Как-никак и знакомые общие есть. Может встретите кого. Да вот хоть бы и Герцена. А нет, так Тургенева, на худой конец, никогда мне не нравились его демократические ляжки. А коли будет случай такой, так не поленитесь, батенька, окажите услугу… подойдите, плюньте им в морду обоим… да смотрите на словах не забудьте присовокупить: Толстой, мол, граф… кланяться велел!..»