Из сравнительно недавнего прошлого известно, что судьба некоторых стихов и песен о войне была... трудной.
Вспомним хотя бы «Враги сожгли родную хату» М.B.Исаковского и М.И.Блантера. Стихотворение было напечатано в июльской книжке «Знамени» за 1946 год.
А 31 августа того же года в «Комсомольской правде» появилась статья с характерным для тех времен заголовочком: «Об одном стихотворении Михаила Исаковского». В ней говорилось, что хотя стихотворение задушевное и человечное, но его герой «потерял чувство эпохи», а поэту в данном случае «явно изменило чувство поэтического и гражданского такта». Что же касается самого журнала, то ему было указано, что он «проявил политическую нечуткость». Статья была небольшая и — что без преувеличения пугало настораживало —без подписи.
Кто именно писал ее, сейчас докопаться трудно. Да и неважно — по отсутствию подписи можно было судить, что она выражала мнение, которое имело быть. Впрочем, оргвыводов, как часто бывало, не последовало. Все как бы затихло. В концое концов, можно было подумать, анонимная статья появилась... э-э... в результате редакционной спешки или молодежной горячности. «Правда»-то все-таки — не настоящая, а «Комсомольская»...
Но вот минул год — время достаточное, чтобы и успокоиться, и разобраться. Однако ж в августовском номере «Октября» за 1947 год публикуется новая статья о злополучном стихотворении. На этот раз автор не безымянный темпераментный комсомолец в штатском, а многоопытная и широкообразованная писательница и поэтесса — Вера Михайловна-Моисеевна Инбер.
Ей уже было тогда под шестьдесят — помнила (забыла!) даже юного Леву Бронштейна, друга семьи. В силу своего обширного жизненного и литературного опыта, писала она уже более обстоятельно, используя все необходимые в то время доводы и аргументы.
Поэтесса, в частности, утверждала, что лирический герой Исаковского, провоевавший всю войну («я шел к тебе четыре года»), не только потерял чувство эпохи, но и вообще недостаточно близок к жизни. Она находила, что его образ не столь лучезарен и оптимистичен, как ей хотелось бы. Да и вообще, изумлялась поэтесса, что это за порядок: солдат, вернувшийся с фронта, плачет (как это вообще можно, чтобы русский солдат-победитель плакал!). Более того, он проливает слезы «несбывшихся надежд»!.. Каких-таких «несбывшихся»?!.. Откуда взяться этим малодушно-безответственным слезам и чему-то там несбывшемуся, если враг повержен и победа за нами? Поэт исказил правду истории!..
Каким-то непостижимым образом Инбер с присущим ей изяществом абстрагировалась от того факта, что у героя стихов враги «сгубили всю его семью». Всю! В числе тринадцати... двадцати... семи... миллионов.
Наверное, самое честное, глубокое, пронзительное произведение о народной трагедии войны предстало под бдительным пером поэтессы в виде чуть ли не идеологической диверсии. И вновь оно появилось лишь вместе с нотами как песня в 1960 году. Первым на концерте исполнил «новую»-старую песню Марк Наумович Бернес (Нейман), нарушив негласный запрет. В зале все плакали, а потом были отчаянные аплодисменты, когда опомнились. Они знали эту песню. 15 лет песня прорывалась к народу.
А до этого пели ее в поездах ближнего и дальнего следования лишь калеки войны, которым нечего было бояться и нечего было терять.
И ведь стихотворение «Враги сожгли родную хату» занимало в том номере журнала только одну страничку, весь остальной объем заполнили произведения Л.Первомайского, П. Антокольского, С. Гудзенко, В. Гроссмана, Л. Ландау, Л. Арагона, А. Лейтеса, М. Гельфанда, Д. Данина и Л. Варшавского. Какое из них оставило в душе и сознании такой же след, как та единственная 63-я страничка? То-то.
Вот она, эта песня в классическом исполнении. Бернес уже старый, больной, нет уж прежнего «блатного шика».