[500x265]
Белоснежная корова с большими кривыми рогами разбегается и со всего размаха бьёт в закрытую дверь общаги: сначала мордой, потом рогами. Дверь распахивается, и корова вбегает в холл внизу. Не останавливаясь, пробегает вперёд, к закрытой двери лифта, и со всего размаху бьёт в неё рогами. Дверь распахивается, оттуда выскальзывает женщина (Н. ?) с красной коляской. В коляске лежит младенец (С.?), туго запелёнутый, с соской во рту и с тем спесиво-безмятежным выражением, какое бывает у младенцев. «Ничего себе!» — думаю, — «могла ведь задавить!»
Снится мне сегодня, что я в спринфилде... (родной город Симпсонов). Такая же желтенькая, как и они. Гуляла, была в школе. А когда пришла к ним домой, то Гомер прыгнул мне на ладонь и превратился в брелок.
Вот теперь с самого утра хожу и брежу брелком с Гомером.
Что делать?
[203x152]
С Иваном Петровичем Рыбкиным возвращаемся откуда-то в Москву. Видно, это наше первое знакомство, потому что он говорит: «Да-да, я слышал, Вы ещё с пелёнок начали учиться...» Потом спрашивает: «Андрюш, а почему на Новый Год к нам не пришёл?» К нам? Это куда же? В Думу? Жмусь, мнусь и не придумываю ничего иного, как «поезд на полтора часа опоздал». Он недоверчиво переспрашивает, я привожу убедительнейшие подробности.
Затем оказываемся с ним в некоем учреждении, явно занимающем бывший монастырь. Здесь, очевидно, говорят только по-азербайджански: по крайней мере, производственные плакаты на стенах, похоже, все на этом языке. По коридору то и дело проходят секретарши, инженеры — обычная жизнь советского проектного института, и я всё время сравниваю проходящих с моим априорным представлением об азербайджанцах. Помню также тяжёлые деревянные двери, выкрашенные в коричневое.
Потом мы на плоту спускаемся ко Кремлю, ибо в Москве, надо полагать, наводнение. Потоки воды несут нас с невероятной скоростью, причём пейзаж только отдельными приметами напоминает Москву. С нами на плоту целая компания знакомых и полузнакомых людей, преимущественно молодых. Я указываю одному из них на Рыбкина, картинно восседающего на носу (плота, разумеется) и шепчу, что буду просить его (Рыбкина) подыскать мне работу, на которой я мог бы за месяц заработать на компьютер. «А кто это такой?» — тоже шёпотом спрашивает мой собеседник. «
Не первый раз во сне ловлю рыбу… что ли из параллельного мира. Вода присутствует, но так мало - воробью не утопиться. И места для рыбалки, скажем так, не очень подходящие.
В этот раз расположился в ванной бабушкиной коммуналки. Чем ловлю - непонятно. Никаких снастей не наблюдается. Понятное дело - не развернёшься с удилищем в ванной. Но точно знаю: на рыбалке. И даже поймал. В тазике лежит несколько приличных рыбин.
Скептично поглядываю на лужицу в углу автомобильного коврика. Понимаю: коврик – даже не корыто. Ну сколько ж оттуда можно таскать? Наверное, уже всю выловил. Но пригляделся: уже какой-то малёк плавает. Сейчас ещё подрастёт...
Хотя, ладно, пора собираться. Хватит уже. О! А наловил-то я немало. Рыбины не только в тазу, а и вокруг. Есть обычного вида. Один белый амур (уже снулый), подлещиков парочка шевелится. А есть и по типу аквариумных «золотых», только большие. Синяя, зелёная… Тропические что ли? Есть-то их хоть можно? Ладно, все в таз.
А вот не помещаются. Выпрыгивают. «Жена! Давай ведро!»
Незаметно вместо ванной оказываюсь в саду. Подталкиваю к тазу страуса, отбившегося от стаи. (На соседнем участке разводят). А чё? Ну тоже добыча, как и рыба. Заодно подбираю и дохлого индюшонка.
Приснилась сегодня чепуха такая, даже с утра настроение испортилось.
Как будто сидела в аське, и он-лайн зашёл парень, который давно уже из Интернета ушёл по причине болезни. Мне этот мальчик очень нравится, но он живёт в другом городе. И значит он зашёл, я обрадовалась, давай ему писать. Мы переписывались, а потом я написала ему предложение, и в конце добавила "я тебя люблю". Он посылает смайлик, мол он рад.
А на следующий день (во сне) он пришёл ко мне в гости с сестрой (напоминаю - он в другом городе живёт). Мы давай болтать, и он говорит, что будет у нас в школе вести уроки как практикант (он учится в пединституте). И мы пошли в школу. Я там за ним таскалась везде, куда он идёт - туда же и я. Потом он пошёл в столоую, заказал себе еду и сел есть. Я спрашиваю: "Я тебя, наверное, достала, может мне уйти?" Он говорит: "Как хочешь". Я подумала - он не сказал "останься", значит, хочет, чтоб я ушла, только не говорит, чтобы меня не обидеть. Я развернулась и вышла из столовой, пошла к зеркалам. Гляжусь на себя в зеркало - у меня чёлка длинная, до носа, и как-то ужасно покрашена местами красным цветом. Потом подходит учительница и говорит: "Вы будете сдавать зачёт по физкультуре обязательно, а так же по физике будете топливо добывать". Я расстроилась и чувствую, что зря ушла от Антона (ну тот мальчик), хочу вернуться и найти его. Тут звонок на урок прозвенел.
Иду обратно в столовую, а его там нет. Тогда я подумала - раз он сказал, что будет вести у нас уроки, а сам работает лаборантом на кафедре английского языка, значит, надо просто обойти все кабинеты английского - и в одном он будет. Пошла по кабинетам английского, все обошла, но так его и не нашла.
В конце концов я проснулась - настроения вообще нет. Не понимаю, из-за чего - из-за зачётов или из-за того, что Антона не нашла.
Пипец короче.
Строй советских солдатиков в серо-зелёных долгополых шинелях и касках. Над ним звонко разносится команда:
Песню-ю —
Забе-е —
Гай!
Солдатики, запевая строевую, начинают маршировать. Через мгновение всё странно преображается. Сам фон, т. е. «воздух», вдруг теряет прозрачность, желтеет, на нём появляются какие-то чёрточки, штрихи и т. п. — как будто смотришь фильм на старой, затасканной, перецарапанной киноплёнке. Сами же солдатики превращаются в ýток — не то чтобы настоящих, а скорее мультфильмовских. Сохраняя прежний строй, они продолжают «маршировать». Между тем перемены продолжаются. Приглядишься — и видишь: всё будто вылеплено из мякиша ржаного хлеба: и сами утки, и земля, по которой они косолапо «маршируют». Вязкая почва, кругом неё — беловатая мутная, густая, клейкая жидкость. Кисельные реки, хлебные берега.
И снова кино во сне. Мы семьёй сидим в трамвае. За окном вроде бы и улица, но как бы ненастоящая. Нам её показывают.
Торопясь, пока картинка не сменилась – как обычно бывает, когда кого-то зовёшь к телевизору – я подсказываю давно умершему дедушке: «Не узнаёшь? Вон магазин «Игрушки». А здесь потом будет «Изумруд» Ну ювелирный». «Это же…», - судорожно пытаюсь вспомнить улицу. «Металлургическая» - подсказывает сзади мама. «Ну да, Металлургическая».
Трамвай трогается в сторону конечной. Здания за окнами выглядят, как десятилетия назад. Военкомат (а не патриотический клуб «Гайдаровец»), обувной (как «вкусно» там пахло в отделе резиновой обуви), здание общаги ещё в первозданном виде – уступами… Какие-то кумачовые лозунги. И ощущение, что где-то поблизости народ кайлом и совковыми лопатами радостно строит коммунизм.
Мы на трамвае времени едем по прошлому.
Путешествие по Устюрту. Экспедиция человек в 6-7 под началом Вересова. Один из компаньонов — Каровский. Страшная и чуждая красота пустыни, голых гор. Сильный ветер с обильным песком. У нас на головах шапки-ушанки.
Вижу пейзаж как будто с птичьего полёта. Кое-где разбросаны вкрапления зелени: как будто бы лето или поздняя весна.
Ощущается постоянное присутствие скрытой и неопределенной опасности.
На перекрёстке дорог некто, с виду настоящий душман, с автоматом в руках, сворачивает в сторону, а мы застываем в напряжённом ожидании.
Затем появляется снег. Он покрывает теперь всё: и равнину, и горы — слоем сантиметров в 5 толщины. Мы играем в снежки, с восторгом и увлечением, словно дети, взахлёб. Я, кажется, превращаюсь в Каровского — или, по крайней мере, начинаю видеть происходящее его глазами. Прыгаю к ослику, стоящему поблизости, и как-то за него цепляюсь (за хвост?). Ослик пускается бежать, волоча меня по снегу. Так я дезертирую с театра снежно-военных действий.
Вскоре товарищи меня догоняют. Я со стороны вижу, как я — Каровский — влекусь — влечётся — за осликом по снегу, уже на санках, лёжа на них, как бревно, поверх спинки.
Следующий эпизод: после снежной войны сразу наступает лето. Мы проходим пешком через деревню. Устюрт Устюртом, но всё здесь выстроено из дерева: и избы, и даже какие-то крытые досками, брёвнами или горбылями участки земли — что-то вроде тротуара?
Мы идём напрямик через двор одной из изб и даже через крыльцо, перешагнув ограду. На крыльце стоит столик с едой: варёная картошка. Кто-то из нас заводит речь о «дурном знаке». Чтó «дурной знак» — картошка? Еда на безлюдном крыльце? Еда вообще? Миновав крыльцо, мы оглядываемся и видим 2-3 женщин, вышедших к столику с едой и смотрящих нам в спины.
Схема флуктуации:
[250x166]
В Кишинёве сидим за столиком возле подъезда. Вдруг нагрянули менты. Я убегаю в подъезд и прячусь за выступом стены между первым и вторым этажами. Два мента (в штатском) заходят в подъезд и буквально обнюхивают все углы. Всё это по тону — детская игра в прятки. Быстро находят меня и выводят наружу. Мне предстоит отправиться в тюрьму. В руках у меня — трубка радиотелефона с запавшей кнопкой, отчего он непрерывно гудит. Никак не могу её наладить и отдаю трубку какому-то из ментов; он разворачивает трубку в плоскостную схему и раскладывает её на столе, чинит. У меня отбирают книгу (кажется, мой «Латинско-русский словарь»): в тюрьме книги не полагаются. Это приводит меня в ужас: бесконечные дни без чтения! Ничего, успокаивает меня один из ментов: главное, надо уметь постоять за себя, и лето быстро пройдёт. Из этого заключаю, что посадят меня ненадолго. Да и чтó уж я такого, собственно говоря, сделал? Ну, поиграл в прятки с ментами...
Далее начинается транспортировка. Меня везут в открытом кузове грузовика. Рядом мама. На одном из поворотов дороги нас нагоняет другой грузовик, везущий что-то вроде огромной арфы, стоящей поперёк кузова. За её «струнами» притулился молодой паренёк. Наши грузовики едут рядом, и происходит обмен репликами, из которого выясняется, что он назубок знает греческую историю: «А, ну это было после III-ей...» (даже не удосужившись добавить — «Пелопоннесской»). Мне становится стыдно за себя: тут вот я нетвёрд. Затем наш грузовик начинает отрываться, и я кричу ему, удаляющемуся назад: «А греческий вы знаете?» — «Знаю!» — кричит он мне в ответ. Слава Богу, думаю я, хоть один человек будет толковый... Вдруг мы уже на асфальте, на краю круглой клумбы. Паренёк на глазах взрослеет, вот он уже лет двадцати семи, в форме ВВ. Мы прощаемся. «А вас как зовут?» — «...Афанасиевич» — «Грек!», смекаю я, и кричу ему: «Аполлон Афанасиевич!» — «Аркадий», — поправляет он меня, укоризненно и белозубо улыбнувшись.
Мимо проходят шеренги зэков, мужчин и женщин; все хмурые, грязные, в оборванных робах. Я протискиваюсь между ними и грузовиком, затем опять еду на борту грузовика мимо шеренги женщин и думаю: меня ведь к женщинам поместят, хоть это неплохо. А чтó это тебя к женщинам поместят, с какой стати? Да, вряд ли... «Эх, чёрт, завтра ведь и в самом деле придётся отправляться в тюрягу», — тоскливо думаю я, просыпаясь. За окном светло, десять утра.
[показать][/url]