
Но, как судьбою не рулю,
Она, послушная рулю,
Ведёт туда по ковылю,
Где обелю, но не люблю.

Но, как судьбою не рулю,
Она, послушная рулю,
Ведёт туда по ковылю,
Где обелю, но не люблю.

Но, как судьбою не рулю,
Она, послушная рулю,
Ведёт туда по ковылю,
Где обелю, но не люблю.

За слёзы и боль – урожаем.
Осилим и не возражаем.
За скупость былую – дождём.
Пусть сбудется, мы подождём.
За труд и лишенья – победой,
Запомни и миру поведай.
Апрелю наследует май –
Цветёт, ворожит – принимай!

За слёзы и боль – урожаем.
Осилим и не возражаем.
За скупость былую – дождём.
Пусть сбудется, мы подождём.
За труд и лишенья – победой,
Запомни и миру поведай.
Апрелю наследует май –
Цветёт, ворожит – принимай!

Апрель. Сугроб моих потерь –
Твои ручьи, твои долги.
Ослабь напор и пыл умерь,
Плати, как должно, помоги.
Апрель. Всегда, тогда, теперь
Предвосхити, превозмоги!
Смоленск, Москва, Калуга, Тверь –
Я верю, помню – помоги!

Апрель. Сугроб моих потерь –
Твои ручьи, твои долги.
Ослабь напор и пыл умерь,
Плати, как должно, помоги.
Апрель. Всегда, тогда, теперь
Предвосхити, превозмоги!
Смоленск, Москва, Калуга, Тверь –
Я верю, помню – помоги!

Нежится, грезит, что праведник
Люд защитит от невзгод.
Только пока-что всё грабят их –
Стонет крещённый народ.
Томная, злая, высокая
Песнь золотых куполов.
Клянча, гнусавя и цокая,
Душ собирает улов.
Верят, грешат, сомневаются,
Телятся, стелются, ждут:
Вдруг благодатная палица
Манны подарит салют.
Нет! Если сам не сподобится
Выйти за правдой на свет.
Сам ты и всадник, и конница;
Сам – и вопрос, и ответ.

Нежится, грезит, что праведник
Люд защитит от невзгод.
Только пока-что всё грабят их –
Стонет крещённый народ.
Томная, злая, высокая
Песнь золотых куполов.
Клянча, гнусавя и цокая,
Душ собирает улов.
Верят, грешат, сомневаются,
Телятся, стелются, ждут:
Вдруг благодатная палица
Манны подарит салют.
Нет! Если сам не сподобится
Выйти за правдой на свет.
Сам ты и всадник, и конница;
Сам – и вопрос, и ответ.

И, как изъяны прячут гобелены,
Закрою сердца чёрную дыру.
Все чувства, что по существу нетленны,
Я с полотна своей судьбы сотру…
Иль в карму вбить, как ржавый гвоздь по шляпку,
Сей образ страхом по Армагеддон,
Чтоб ни одну рабу любви, как тряпку,
Висеть на нём не соблазнил бы он?

И, как изъяны прячут гобелены,
Закрою сердца чёрную дыру.
Все чувства, что по существу нетленны,
Я с полотна своей судьбы сотру…
Иль в карму вбить, как ржавый гвоздь по шляпку,
Сей образ страхом по Армагеддон,
Чтоб ни одну рабу любви, как тряпку,
Висеть на нём не соблазнил бы он?

А погляжу сквозь простенькие тюли,
Что поразвесила хозяйка рос,
Как нас цари, куражась, обманули,
Чей капитал в крови людской возрос.
С земли согнали пахарей, чтоб проще
Ограбить тех, кто от свободы пьян;
И на поля берёзовые рощи
Выходят, чтоб глушить собой бурьян.
Их аргументы и ясны, и резки,
Неколебима белоствольных рать.
Раздвинь трудом Господни занавески –
Пустым святому месту не бывать.

А погляжу сквозь простенькие тюли,
Что поразвесила хозяйка рос,
Как нас цари, куражась, обманули,
Чей капитал в крови людской возрос.
С земли согнали пахарей, чтоб проще
Ограбить тех, кто от свободы пьян;
И на поля берёзовые рощи
Выходят, чтоб глушить собой бурьян.
Их аргументы и ясны, и резки,
Неколебима белоствольных рать.
Раздвинь трудом Господни занавески –
Пустым святому месту не бывать.

- Вау! Чертим ей билет, на торги сзываем свет.
Недра, воды, жар души – всё спускаем за гроши.
Вау! Чары на народ навлекает лживый сброд.
Мы ж, как исстари велось, положились на авось.
Вау! Через пару лет у людей деньжонок нет:
Нет ни крова, ни еды. Далеко ли до беды?
Вау! Чернь молчит пока: трёт побитые бока,
Копит праведный протест, ждёт, пока им надоест
Вау! Чартерный грабёж: зазевался – огребёшь.
Яхты, брюлики, меха – не далече до греха.