http://www.krotov.info/libr_min/13_m/mer/pert_1.htm#1

Это цитата сообщения Александрим Оригинальное сообщение

Эдит Пиаф



Нет никогда

Edith Piaf - Rien De Rien / Эдит Пиаф - Я Ни О Чем Не Сожалею

О нет, я ровно ни о чем
О нет, я ни о чем не сожалею.
Плохое для меня ничто,
Хорошее мне все равно…
Все радости, печали не мои,
И нет нужды моей в них больше.
Уйди ты, вся моя любовь,
Мне наплевать все более и больше.
И мне все так же все равно,
По-прежнему я ни о чем не сожалею.
Забыто все, заплачено, избито,
И делать прежней здесь себя,
Воспоминания губя…
О нет, зажгу-ка я огонь,
Начну-ка все с нуля.
Ведь нет же, ни о чем,
Все так же ни о чем не сожалею…
Но жизнь моя, моя игра...
Все начинается с тебя.

Перевод: Борисенко Анастасия.

http://www.infoliolib.info/author.php?aid=210

1. Иисус - «милостивый Первосвященник»

(Евр 2.17).

- Призванный совершить Божий замысел, Иисус пожелал «во всем уподобиться братьям Своим», чтобы Самому испытать бедственное состояние тех, кого Он пришел спасти. Т. обр. все Его поступки выражают божественное М., даже когда евангелисты не указывают на это прямо. В особенности это подчеркнуто у ев. Луки. Больше всего внимания Иисус уделяет «нищим»

(Лк 4.18; 7.22);

грешники находят в Нем «друга» (7.34), не боящегося бывать у них (5.27,30; 15.1 сл; 19.7). М., проявлявшееся Иисусом по отношению к народу (Мф 9.36; 14.14; 15.32), в изложении Луки принимает более личный оттенок: напр., при воскрешении «единственного сына» вдовы (Лк 7.13), дочери удрученного Иаира или исцелении бесноватого отрока (8.42; 9.38,42). Особую благосклонность проявляет Христос к женщинам и к чужеземцам. Т. обр. универсализм М. доводится до своего завершения: «всякая плоть (видит) спасение Божие» (3.6). Иисус состраждет всем, и после этого понятно, что несчастные люди обращаются к Нему как к Богу, повторяя: «Помилуй меня, Господи!»

(Мф 15. 22; 17.15; 20.30 сл).

2. Сердце Бога Отца. - Иисус пожелал запечатлеть навсегда этот лик М. Божия, явленный Им во всех Его поступках. Грешникам, к-рым мелочность фарисеев как бы преграждала путь в Царство Божие, Он возвещает Евангелие бесконечного М., прямо продолжающее предвозвещения, звучащие уже в ВЗ. Радуют Сердце Бога не те, кто воображает себя праведным, а раскаивающиеся грешники, подобные потерянной и затем найденной овце или монете

(Лк 15.7,10); Отец ждет возвращения блудного сына и, когда издали замечает

его, бежит, охваченный жалостью, ему навстречу (15.20). Бог долго ждал и все еще терпеливо ждет Израиля, к-рый не обращается, уподобляясь бесплодной смоковнице (13.6-9).

3. Преизобилие милосердия. - Итак, Бог действительно «Отец милосердия»

(2 Кор 1.3; Иак 5.11),

даровавший милость Свою Павлу

(1 Кор 7.25; 2 Кор 4.1; 1 Тим 1.13)

и обещающий ее всем верующим

(Мф 5.7; 1 Тим 1.2; 2 Тим 1.2; Тит 1.4; 2 Ин 3).

Свершение замысла М. о спасении и мире, возвещенное славословиями на заре Евангелия

(Лк 1.50, 54,72,78),

выявлено ясно, во всем своем объеме и преизобилии, у Павла. Это откровение является вершиной посл, к Римлянам. Тогда как Иудеи стали пренебрегать М. Божиим, полагая, что своим соблюдением 3акона они приобретают для себя праведность на основании своих дел, Павел заявил, что они тоже грешники и, следовательно, также нуждаются в М., даруемом через «праведность от веры». В то же время язычники, к-рым Бог ничего не обещал, привлекаются в великий круг М. Чтобы всем иметь доступ к М., все должны равно признать себя грешниками: «Ибо всех заключил Бог в непослушание, чтобы всех помиловать»

(Рим 11.32).

Если Бог - сама благость, то как же Он не будет требовать такой же благости в отношениях людей между собой? Однако подобное чувство мало свойственно ч-ку от природы, что выражено, напр., в латинской пословице: «ч-к ч-ку - волк». Это отлично понимал и Давид, предпочитая

«впасть в руки Ягве, ибо велико милосердие Его, только бы в руки человеческие не впасть» (2 Цар 24.14).

Постепенно Бог воспитывает в Своем народе чувство М. к ближнему.
Он осуждает язычников, заглушающих М.

(Ам 1.11).

Ему угодно, чтобы соблюдалась заповедь братской любви

(Исх 22,26),

ибо это намного лучше жертвоприношений

(Ос 4.1; 6.6),

чтобы дела справедливости увенчивались милосердной любовью

(Мих 6.8).

Если кто действительно хочет поститься, то должен помогать бедным, вдовам и сиротам и не уклоняться от тех, кто одной с ним плоти

(Ис 58.6-11; Иов 31.16-23).

Хотя кругозор такого братства еще остается ограниченным пределами племени или вероисповедания

(Лев 19.18),

пример, дающийся Самим Богом, в дальнейшем постепенно расширяет ч-ские сердца соответственно широте сердца Божия:

«Не сделаю по ярости гнева Моего... Ибо Я - Бог, а не человек» (Ос 11.9; Ис 55.7).

Благодаря заповеди, воспрещающей утоление жажды мести и злопамятство, кругозор, расширяясь все больше, в полной мере проясняется в последних книгах Мудр., где уже как бы предвозвещается благовествование Христа: прощение должно применяться ко «всякому человеку» (Сир 27.30-28.7).

В обычной речи - здесь сказывается, очевидно, церковное влияние - М. отожествляется с состраданием или с прощением.

Такое отожествление, хотя и не лишенное оснований, может отвлечь внимание от богатства конкретного содержания, к-рое Израиль, в силу своего опыта, вкладывал в это понятие: он видел М. как бы в точке слияния двух понятий - сострадания и верности.

Первое относящееся сюда евр. слово - рахамим - выражает инстинктивную привязанность одного существа к другому. По представлению семитов это чувство сосредоточено в материнском лоне

(рехем: 3 Цар 3.26)

или в утробе (рахамим) - мы бы сказали: в сердце - отца

(Иер 31.20; Пс 102.13)

или брата

(Быт 43.30);

это чувство нежной любви (благоутробие), непосредственно выражающееся в действиях, - как сострадание по случаю бедственного положения

(Пс 105.45)

или как прощение обид

(Дан 9.9).
Второе евр. выражение - гесед, - обычно переводящееся по-греч. словом, также означающим М. (,έλεος), само по себе указывает на чувство преданности (благочестие), на связь между двумя существами, предполагающую верность. В силу этого, М. получает твердую основу: оно уже не просто отзвук инстинктивной доброты, к-рая может ошибиться в своем предмете и в его характере, но доброта сознательная, направляемая волей; оно есть как бы ответ на внутренний долг, выражение верности к самому себе.
В наших современных языках переводы этих евр. и греч. слов колеблются от милосердия до любви, проходя через благость, благоутробие, жалость, сострадание, милость и даже благодать (евр. хен), имеющую, однако, гораздо более широкий смысл. Несмотря на это разнообразие, библ. понимание М. можно уточнить. От начала и до конца, Бог, в связи с бедственным положением ч-ка, проявляет Свою благость; а ч-к, в свою очередь, должен проявлять И. к своему ближнему, подражая своему Создателю.

[Г.В.Флоровский] | [Ф.М.Достоевский] | [Библиотека «Вехи»]

В творчестве Достоевского есть внутреннее единство. Одни и те же темы тревожили и занимали его всю жизнь. Достоевский считал и называл себя реалистом - "реалистом в высшем смысле". Неточно называть его психологом. И неверно объяснять его творчество из его душевного опыта, из его переживаний. Достоевский описывал и изображал не душевную, но духовную реальность. Он изображал первореальность человеческого духа, его хтонические глубины, в которых Бог с дьяволом борется, в которых решается человеческая судьба. Неверно говорить, что Достоевский объективировал или воплощал в своих творческих образах свои переживания, свои идеи. Достоевский совсем не замыкался в своих уединенных думах. Правда, в молодости он был "мечтателем". Но этот соблазн "мечтательства" он очень рано творчески преодолел в себе. Его душа открылась всем впечатлениям бытия. Достоевский был до болезненности наблюдателен. Он был взволнованно заинтересован всем происходившим вокруг. Он скорее страдал любопытством, нежели невниманием к жизни. Это было не простое любопытство, но метафизическая любознательность. Достоевский был созерцателем, не визионером. И ему дано было видеть таинственность первоосновы эмпирических событий. Он видел то, о чем рассказывал, - он описывал, что видел. В этом основа его реализма. Его творчество есть не истолкование, но изображение человеческой судьбы.

Очень рано Достоевскому открылась загадочная антиномия человеческой свободы. С одной стороны, весь смысл человеческой жизни он видел в ее свободе, - и притом в ее волевой свободе, в творческом самоизбрании и самоопределении. Ничто не может осуществиться иначе, как через волевую решимость и избрание. Поэтому Достоевский защищал не только своеобразие, но именно "своеволие" человека. Даже смирение и покорность возможны только через "своеволие", - иначе они не имеют цены. Но с другой стороны, никто сильнее и убедительнее, чем Достоевский, не изображал саморазрушительности свободы. Это - одна из самых интимных тем его творчества. Во имя "своеволия" или свободы Достоевский восстает против "всемства", против всякого объективного принуждения, обоснованного только в принудительности и необходимости.

И вместе с тем он показывает, как протестант превращается в "подпольного человека", - и начинается мистическое разложение, распад личности. Одинокая свобода оборачивается одержимостью. Упрямый протест разрешается внутренним пленом. И более того, свобода превращается в принуждение и насилие. "Подпольный человек" становится сразу и насильником и одержимым. Свободным быть опасно. Но еще опаснее лишать свободы.

Для Достоевского очень характерно, что он не столько моралистически или сентиментально жалеет униженных и угнетенных, сколько показывает метафизическую опасность угнетения для угнетателей. Кто покусится на свободу и на жизнь человека, тот сам погибнет. В этом тайна Раскольникова, в этом тайна "Наполеона". Оказывается безвыходное противоречие. Свобода должна быть внутренне ограничена. Иначе она обращается в свое отрицание. Достоевский видит и изображает этот мистический распад самодовлеющего дерзновения, вырождающегося в дерзость и даже в мистическое озорство. И показывает, как пустая свобода делает личность рабом страсти или идеи.

Антиномия человеческой свободы разрешается только в любви. Но ведь любовь может быть только свободной. Несвободная любовь вырождается в страсть, становится началом порабощения и насилия, - и для любимого, и для влюбленного, И снова Достоевский с жуткой прозорливостью изображает эту трагическую и антиномическую диалектику любви, - не только любви к женщине, но и любви к ближнему. Великий Инквизитор для Достоевского есть прежде всего жертва любви, несвободной любви к ближнему, любви к несвободе, любви через несвободу. Такая любовь выгорает, выжигает воспаленное сердце и сожигает мнимо-любимых, - убивает их обманом. Истинная любовь возможна только в свободе, только как любовь к свободе человека. Здесь открывается нерасторжимая связь: любовь через свободу и свобода через любовь.

В этом для Достоевского была тайна соборности, тайна братства, тайна Церкви, - Церкви как братства и любви во Христе.

В своем творчестве Достоевский исходил из проблематики раннего французского социализма. Фурье и Жорж Занд многое ему открыли. И прежде всего - бесплодие и опасность свободы и равенства без братства. Для Достоевского это был не социальный, но метафизический вопрос. Он очень рано убедился, что одной симпатии или жалости недостаточно для братства. И еще более - для него открылась невозможность полюбить человека во имя человека. Это означало бы полюбить человека в его эмпирической смрадности, не в его свободе. И еще опаснее полюбить человека в его только человеческой правде, в его идеальном образе, - здесь всегда неотразима опасность "наклеветать" живому человеку его мнимый идеал, удушить его мечтою, оковать его выдуманной идеей.

Из долгого раздумья Достоевский сделал вывод о Читать далее...

[Еврейский вопрос] | [Библиотека "Вехи"]



Нынешнее культивирование агрессивного национализма и антисемитизма в русском обществе, приведшее к исходу евреев из России и обещающее множество серьезных последствий в будущем, чаще всего рассматривают в чисто политическом контексте. Если привлекается историческое измерение, то это, как правило, наша собственная история - то, что лежит под рукой: русская националистическая мысль XIX-XX вв., русская имперская государственность последних трех веков, десять веков русского христианства и т.п. Мы всегда увлекались историософской проблематикой, и в этой области написано столько, что сегодня автор, пытающийся при анализе антисемитизма опереться на некоторое понимание русской истории, оказывается как бы на митинге, где каждый пытается перекричать всех и никто никого не слушает. Ведь у каждого автора уже есть мнение о евреях, о св. равноапостольном князе Владимире, о причинах русской революции, церковного раскола XVII в., о русской идее, о Достоевском, о Ленине, об истоках и смысле русского коммунизма, об истинной сути православия и о многом другом.

Как мне кажется, для разговора о русском национализме в XX веке, в частности о месте православия и антисемитизма внутри этого феномена, могла бы пригодиться и точка зрения, находящаяся вне плоскости привычных политических и историософских дискуссий. Я хочу предложить такую точку зрения - в надежде, что она окажется полезной читателю в его размышлениях на эти темы.

Многие, вероятно, согласятся, что одно из главных изобретений XX в. - это лагеря массового уничтожения, что ХХ век войдет в историю как век ГУЛага и Освенцима. Меня, христианина и историка христианской мысли новейшего периода, профессионально интересуют существующие попытки теологического осмысления этого подлинно нового явления. В таком случае читатель вправе ждать рассказа об осмыслении православным богословием ГУЛага и всего, что стоит за этим словом, он будет ожидать размышлений на тему "русское христианство после ГУЛага". Но православного осмысления ГУЛага нет. Православного богословия после ГУЛага нет, просто потому что и христианского богословия на русском языке сейчас нет.

Остается Освенцим. Я надеюсь показать, что некоторые смысловые позиции, найденные в этой области западной христианской мыслью, могут стать важными и для нас.

I

В западной (прежде всего в американской и немецкой) теологической литературе слово "Освенцим" - одно из обозначений геноцида европейского еврейства в годы господства национал-социализма. Евреи называют это событие Катастрофой, или еврейским словом "Шоа", т.е. "несчастье", "разрушение". Но чаще всего употребляется слово "Голокауст", что по-гречески значит "всесожжение". Это слово из древнегреческого перевода еврейской Библии, им обозначается такое жертвоприношение, при котором тело жертвенного животного сжигалось целиком.

Смысл библейской метафоры прозрачен. Писатель Жан Амери, спасенный из лагеря уничтожения и всю жизнь затем пытавшийся справиться с "необходимостью и невозможностью быть евреем" (борьба эта кончилась самоубийством 17 октября 1978 г.), так сказал об этом: "Все арийские узники, хотя и оказались в одной пропасти с нами, евреями, стояли выше, более того, были отделены от нас расстоянием в несколько световых лет... Еврей был жертвенным животным. Ему предстояло испить чашу до последней, горчайшей капли. Я выпил ее. Вот тогда до меня и дошло, что значит быть евреем"[1].

Что такое "христианство после Освенцима"? Какой смысл имеет тема Освенцима в современной христианской теологии? Первый подход к этой теме можно сформулировать так: "Евреев уничтожали не христиане, а нацисты и их пособники (хотя в большинстве они были крещеными и воспитывались в христианской среде, а некоторые продолжали считать себя членами Церкви). Но ответственность за то, что это стало возможным, лежит и на христианах".

Какого рода ответственность имеется в виду? В 1946 г. известный немецкий философ Карл Ясперс опубликовал книгу "Проблема вины", в которой говорилось о "немецкой вине", т.е. о вине немецкого народа за преступления против человечества, совершенные национал-социалис-тами. Эта книга стала значительным явлением в духовной жизни послевоенной Германии. Подобной постановки вопроса ожидаешь и здесь, в разговоре о "христианстве после Освенцима". Но на самом деле речь идет не о "немецкой вине", перенесенной в область религии и теологии, а о чем-то более фундаментальном. В сегодняшней христианской (причем не только немецкой) теологии обсуждается главным образом не морально-политическая ответственность христиан за геноцид евреев: сейчас непосредственная совиновность христиан не вызывает сомнений, более того - ее публичное признание все больше становится элементом хорошего тона. Для нашей темы важно то, что обсуждается вопрос о смысле собственно "христианского" после Катастрофы, вопрос о содержательном ядре христианства перед лицом Голокауста.

Философ и теолог Пауль Тиллих (1886-1965), один из наиболее значительных Читать далее...

Извлекая все из первоначального хаоса, Творец определил всем/ свое место в благоустроенном мире. Так О. является как бы знаком опознавания ч-ской личности и ее отличия от других.
1. Одежда и ч-ская личность. - В первой стадии О. предохраняет тело не только от непогоды, но и от взоров, к-рые могли бы низвести ч-ка на степень простого объекта похоти и вернуть его беспорядочному хаосу, из к-рого Творец его извлек. Отсюда происходит запрет «открывать край» О., ограждающей ячейку единокровную

(Быт 9.20-27),

единоутробную

(Быт 34; 2 Цар 3)

и брачную

(Лев 18):

частная жизнь каждого защищается О-й.

О. обеспечивает также различие полов и может символизировать их отношения. Мужчина и женщина должны носить разные О.

(Втор 22.5).

Женщина закрывает лицо по определенным причинам, напр., во время предбрачной встречи при обряде обручения с избравшим ее

(Быт 24.65):

она отвечает на жест жениха, дающего ей, что он имеет, «покрывая ее краем (букв, крылом) своей О.»

(Руф 3.9; ср Втор 22.30 евр.):

т. обр. он не «овладевает» ею

(см Руф 4.7; Втор 25.9; Пс 59.10),

но сообщает избранной свою собственную славу.

О. отображает жизнь в обществе. Для каждой ячейки данной общины она является как бы знаком гармоничной жизни, вытекающей из совместной работы

(стрижка овец: 1 Цар 25.4-8; тканье: Притч 31.10-31; Деян 18.3; изготовление платья: Деян 9.39),

из мудрого управления

(Притч 31.30)

и взаимопомощи. Подарить свою О. - знак братства; так Ионафан заключил союз с Давидом

(1 Цар 18.3),

ибо О. составляет одно с ч-ком, носящим ее, и узнается любящими друг друга

(Быт 37.33),

напр., по запаху, от нее исходящему

(Быт 27.15,27; Песн 4.11).

Показная роскошь, к-рой бесстыдно подчеркивают различие жизненных уровней, вместо того, чтобы постараться сгладить это различие

(Сир 40.4; Иак 2.2),

вызывает проклятия пророков и апостолов. Одеть чужого, когда он наг, является жизненным правилом общины, необходимым по справедливости

(Иез 18.7);

иначе ей грозит разложение. Одеть ч-ка - это больше нежели «согреть его члены»

(Иов 31.20);

это значит приобщить его к жизни общины

(Ис 58.7),

сделать для него то, что Бог сделал для всех

(Втор 10.18),

извлечь его из хаоса. Без такой справедливости любовь мертва

(Иак 2.15).

«Отдай ему и верхнюю одежду»

(Мф 5. 40),

говорит Христос, подразумевая под этим, что надо отдать себя самого тому, кто этого просит.

2. Одежда и человеческие обязанности. - Не всегда носят ту же О.: надо различать времена жизни, мирское и священное, работу и праздник. При работе иногда требуется снять О. (Ин 21.7), иногда же следует облачиться в праздничные О.

Смена О. может обозначать переход от мирского к священному; так поступал народ в ожидании теофании

(Исх 19.10; Быт 35.2)

и священники при входе и выходе из внутреннего двора

(Исх 28.2 сл; Лев 16.4; Иез 44.17 слл; Зах 3);

тот же вопрос вставал при различении чистого и нечистого (Лев 13-15). Наконец, определенная О. является признаком высоких должностей в Израиле. Среди царских О.

(3 Цар 22.30; Деян 12.21)

отметим порфиру с золотой пряжкой (1 Макк 11.58; 14.44). В знак признания царского помазания народ расстилал свои О. под ноги царя

(4 Цар 9.13; Мф 21.8):

а он должен был покрыть его славой

(ср 2 Цар 1.24)!

Пророк носил власяницу поверх кожаного пояса

(Зах 13.4; Мф 3.4),

подобную плащу, к-рый Илия бросил на Елисея, даруя ему пророческое призвание

(3 Цар 19.19);

через эту О. может быть передана пророческая харизма

(4 Цар 2.13 слл).

Первосвященник также облекается властью «надевая священные одежды»

(Лев 21.10);

с этими символическими О-ми

(Исх 28-29; Лев 16; Иез 44; Сир 45. 7-12),

«безупречный ч-к» может «встретить безбоязненно Божий гнев, Истребитель отступает» (Прем 18.23 слл; ср 1 Макк 3.49).

http://www.krotov.info/spravki/temy/o/odezhda.htm

http://www.krotov.info/lib_sec/21_f/fra/nkl_05.htm

http://www.krotov.info/libr_min/ya/yakovell.html

http://www.krotov.info/library/21_f/fra/nk_00.htm

Жители двадцатого столетья !
Ваш к концу идет двадцатый век,
Неужели вечно не ответит
На вопрос согласья человек ?!

Две души, несущихся в пространстве,
Полтораста одиноких лет,
Мы вас умоляем о согласьи,
Без согласья смысла в жизни нет !

Аллилуйя !

Аллилуйя возлюбленной паре !
Мы забыли, бранясь и пируя,
Для чего мы на землю попали.
Аллилуйя любви !

Аллилуйя любви !
Аллилуйя !
Аллилуйя !

Аллилуйя всем будущим детям !
Наша жизнь пролетела аллюром.
Мы проклятым вопросам ответим:
Аллилуйя любви !
Аллилуйя любви !

Аллилуйя !

Я люблю твои руки и речи.
С твоих ног я усталость разую ...
В море общем сливаются реки -
Аллилуйя!
Аллилуйя Гудзону и Волге !

Государства любовь образует.
Аллилуйя, князь Игорь и Ольга !
Аллилуйя любви ! Аллилуйя !
Аллилуйя свирепому нересту !
Аллилуйя бобрам алеутским !

Лишь любовью оправдана ненависть.
Аллилуйя любви ! Аллилуйя !
Аллилуйя Кончите с Резановым !

Исповедуя веру живую,
Мы повторим под занавес заповедь:
Аллилуйя любви ! Аллилуйя любви !
Аллилуйя !

Аллилуйя актерам трагедии,
Что нам жизнь подарили вторую,
Полюбили нас через столетья !
Аллилуйя !

Ангел стань человеком,
Подними меня ангел с колен.
Тебе трепет сердечный неведом,
Поцелуй меня в губы скорей,

Твоим девичьим векам
Я открою запретнейший свет,
Глупый ангел шестнадцатилетний,
Иностранка испуганных лет.

Я тебе расскажу о России,
Где злодействует соловей,
Сжатый страшной любовной силой,
Как серебряный силомер.

Образ матери чудотворной
От стены наклонился в пруд,
Белоснежные контрфорсы,
Словно лошади воду пьют.

Ты узнаешь земные -
божество, и тоску, и любовь,
Я тебе расскажу о России,
Я тебя посвящаю в любовь!!

Бьет двенадцать годов как часов,
Над моей терпеливою нацией,
Есть апостольское число,
Для России оно двенадцать.

Восемьсот двенадцатый год
Даст ненастье иль крах династий?
Будет петь и рыдать народ,
И еще, и еще двенадцать.

История -ты стон,
Пророков, распинаемых крестами,
Они сойдут с крестов,
взовьют еретиков кострами.

Безумствует распад,
Но все-таки виват!
Профессия рождать
Древней, чем убивать.
.

110. Горе народу, которого рабство не смогло унизить, – он создан быть рабом.

121. Бог создал красоту, чтобы помочь нам понять его

Я был младшим хирургом в прифронтовом госпитале. У нас умирал молодой солдатик лет двадцати пяти, моих лет. Я пришел к нему вечером, сел рядом и говорю: "Ну, как ты себя чувствуешь?" Он посмотрел на меня и ответил: "Я сегодня ночью умру". – "А тебе страшно умирать?" — "Умирать не страшно, но мне больно расставаться со всем тем, что я люблю: с молодой женой, с деревней, с родителями; а одно действительно страшно: умереть в одиночестве". Я говорю: "Ты не умрешь в одиночестве". — "То есть как?" — "Я с тобой останусь". — "Вы не можете всю ночь просидеть со мной..." Я ответил: "Конечно, могу!" Он подумал и сказал: "Если даже вы и просидите со мной, в какой-то момент я этого больше сознавать не буду, и тогда уйду в темноту и умру один". Я говорю: "Нет, вовсе не так. Я сяду рядом с тобой, и мы будем разговаривать. Ты мне будешь рассказывать все, что захочешь: о деревне, о семье, о детстве, о жене, обо всем, что у тебя в памяти, на душе, что ты любишь. Я тебя буду держать за руку. Постепенно тебе станет утомительно говорить, тогда я стану говорить больше, чем ты. А потом я увижу, что ты начинаешь дремать, и тогда буду говорить тише. Ты закроешь глаза, я перестану говорить, но буду тебя держать за руку, и ты периодически будешь жать мне руку, знать, что я тут. Постепенно твоя рука, хотя будет чувствовать мою руку, больше не сможет ее пожимать, я сам начну жать твою руку. И в какой-то момент тебя среди нас больше не будет, но ты уйдешь не один. Мы весь путь совершим вместе". И так час за часом мы провели эту ночь. В какой-то момент он действительно перестал сжимать мою руку, я начал его руку пожимать, чтобы он знал, что я тут. Потом его рука начала холодеть, потом она раскрылась, и его больше с нами не было. И это очень важный момент; очень важно, чтобы человек не был один, когда уходит в вечность.

http://www.krotov.info/library/bible/comm2/aetnogra.html

http://www.krotov.info/libr_min/13_m/mer/pert_0.htm