Сборник "Право на пиво". Татьяна Томах "О, Болонь, великий и прекрасный"
-- О,-простонал Олег, пытаясь открыть левый глаз. Правое веко было крепко приплюснуто между щекой и столом, и потому подниматься никак не желало. Левое же оказалось настолько тяжелым, что впору было звать на подмогу Виевых помощников.
Попытка удалась с третьего раза. Ну, как у всех русских народных богатырей.
-- О, - Олег удивленно обозрел открывшийся пейзаж. Вид был странен и, на первый взгляд, необьясним. В самом центре мироздания, заслоняя все прочие смутно различаемые предметы, вздымалась ввысь величественная башня мутновато-зеленого цвета. На сияющем округлом боку башни изогнулась в готическом реверансе та самая буква, в произношении которой Олег упражнялся последние несколько минут.
-- О, - старательно и уже привычно, прочитал он. -Болонь.
Пиво, догадался Олег. И немедленно преисполнился умильной благодарности к окружающему миру и человечеству. В общем - ко всем изобретателям, производителям и распространителям волшебного золотистого напитка; и в частности - к тому заботливому индивидуму, который додумался поставить эту замечательную бутылку прямо перед Олеговым носом. Как раз тогда, когда язык похож на наждачную бумагу, а горло - на пересохший до скрипа кожаный бурдюк кочевника после многодневного перехода по пустыне. Вот так бредешь себе - и вокруг только пыль и песок. На одежде, на лице, на зубах. От горизонта до горизонта. С утра до вечера - желтый песок, а с вечера до утра - серый. И вдруг - оазис. Пальмы, фонтаны, гурии. Пиво. Первый глоток - жадный, торопливый, похож на горсть колючих льдинок. Второй - нежный, как шелк, в третьем - головокружительная горчинка... Олег уже представлял, как прохладная пенящаяся жидкость поглаживает его раскаленное горло; и уже настойчиво тянулся непослушной рукой к свету зеленой башни... Свет померк. Осознание реальности, было, как всегда, внезапным и горьким. Ни оазиса, ни пальм, ни гурий. Бутылка была пуста. Заботливый индивидум, водрузивший ее перед Олеговым носом, оказался гнусным насмешником. Негодяем, которому бы только поиздеваться над умирающими от жажды. Безмолвная буря гнева и отчаяния окончательно истощила силы. Рука, так и не добравшись до подножия вожделенной башни, опять распласталась на столе. Левое веко сползло на прежнее место свинцовой заслонкой. Мир был пуст, человечество - жестоко.
В следующий раз Олег пробудился от противного и методичного скрежета. Наверное, Казимир опять точил когти о платяной шкаф, надменно презрев специальную дощечку, приколоченную к стене как раз для таких кошачьих упражнений. Полированный шкаф Его величеству нравился больше. Воодушевленный справедливым гневом на несносную животину, Олег двинулся решительно и мощно.
-- О, - повторил он любимое сегодня восклицание, опять упираясь взглядом в одноименную букву на этикетке.
Оля ушла, вспомнил он. И испытал непреодолимое желание вернуться в прежнюю позу - щекой к столу, взглядом в темноту. В небытие. В зеленовато-полупрозрачную пустыню, в которой не было пива, оазисов и гурий - но не было и памяти. Оля ушла. Упаковала отчаянно мяукавшего и чуявшего неладное Казимира в его импортный платмассовый дом-коробок. А потом, рассеяно шаря сухо блестящим взглядом по стенам - мол, не забыла ли чего? - сказала (не то в эти стены, не то Олегу):
-- Наверное, он будет скучать по тебе. Но ведь ты его голодом заморишь. Да что это я ... Это ведь вообще мой кот. - на этих словах Оленькины губы задрожали. И вот тут надо было падать на колени, умолять о прощении, ловить растеряные Олины ладошки... Потому что еще тогда, наверное, можно было ее удержать. А Олег так и не пошевелился. И просто стоял и смотрел, как она уходит. А потом ему захотелось завыть, глядя в закрывшуюся за ней дверь. Возможно, он так и сделал. Память заботливо сгладила воспоминания об остатках вчерашнего вечера, сохранив только фрагменты. Дождь, незнакомые улицы, пьяные Олеговы рыдания на плече некого безликого незнакомца, невесть откуда взявшийся школьный друг Сеня с авоськами, полными звенящих бутылок...
Оля ушла. Значит, кот Казимир в данный момент никак не может кровожадно полосовать когтями полировку шкафа. А если он это делает, значит...
-- О, - с надеждой воззвал Олег, с трудом преодолевая спазм в пересохшем горле. - Оля?
Он рванулся вперед и вверх, презрев мучительную боль в онемевшем теле, опрокинул табуретку, покачнулся и ухватился за стол, восстанавливая равновесие. Когда разноцветные круги, заплясавшие в глазах, наконец, угомонились, Олег разглядел батарею опустевших бутылок и замысловато сложенную рядом башенку из жестяных пивных крышечек. От сотрясения стола башенка дрогнула, и крышечки с жалобным звяканьем покатились на пол.
Оли нигде не было. Зато напротив Олега вальяжно развалившись и с неодобрением наблюдая за разваливающейся башенкой, сидел какой-то человечек. Человечек был зеленый.
Читать далее...