Мои губы шептали слова, но их разбивал ветер. Они смотрели в мои глаза, сквозь эти маленькие прорези, в моём чёрном, бархатном образе. Они играли свою роль. Каждый из них , так чётко, гениально, так выверено и верно. Заученный текст, и череда однотипных движений – стоять на месте, цепочка стандартных фраз – отговорки и предложения, набор обыденных взглядов – как на чужака. Мои руки исцарапаны в ветвях сгоревшего дерева. Мой голос сорван от криков. Всё как всегда, обыденный день, обыденный своей неповторимостью, бесчисленными выводами. Они стояли и смотрели на меня, осуждая каждое моё действия, не зная, что я читаю их мысли, как телетекст, что бежит белыми символами по чёрному фону пепла. Они разочарованно искали во мне хоть каплю чего-то достойного, не находя… так и не захотев копаться, чтоб раскопать закопанное в корнях деревьев, что росли совсем рядом с ними. В том месте, где они стояли и судили каждый пролетающий над ними час. Моё тело болит, словно я сбит насмерть, словно я погиб. Мои глаза перестали видеть от едкого дыма, моя кожа пропахла им, как новыми духами, ароматом сгоревших предположений. Они прятались, не хотя понять. Понимание не в их традициях. Они играли свою роль, без репетиций, экспромтом показывая безразличие, и это не сложно, учитывая сколько в этой роли искренности. Мои слёзы текли по щекам, обретая свой особый привкус дыма, там под маской было удобно рыдать, также фальшиво, как прежде. Моё сердце билось в два раза сильнее, когда я совершал отточенные движения, спускаясь с обрывов, теряя чувство меры. Они смотрели словно звери, ехидно шутя над трудолюбием муравья, лишь из-за лени не растоптав меня. Моя душа в восхищении, все теории доказаны всего лишь за четыре часа. Моё больное сознание вновь поразило меня, количеством сделанных выводов из одного бытового дня...
[600x383]

На стыке наших губ, скользят слова. Мы между двух миров, зажаты как в тисках. В полосках тени от домов, меж старых проводов, мы между завтра и вчера. На стыке двух миров, нам важен каждый знак. Меж пропастью и тишиной, один неверный взмах, и мы исчезнем , будто не рождались никогда. На стыке двух миров, отсчитывая шаг по плоскости дорог, в асфальтовых цепях. А между нами ночь, раскинула дома, нас разлучив на миллионы километров, на тысячи ударов сердца, без поводов и привилегий, на сотни лет назад. На стыке наших рук, холодная вода, течёт освободившись наконец от плена льда. На стыке двух миров, опять пришла весна, вдыхая словно в первый раз свои же талые снега. На стыке наших душ, вновь прорастут цветы, чтобы увянуть в сотый раз, в осеннем зареве мечты. Но это завтра, а сейчас, на стыке двух миров растут цветы… На стыке наших глаз, всё сожжено огнём, и тяжелеют с каждым днём, седые крылья за спиной, не отражаясь ни в одном из всех кривых зеркал. Скрывая свою боль, безмолвный циферблат гоняет свои стрелки, бездумно сокращая вечность, в настенных, маленький часах, чтобы однажды остановиться навсегда. Мы между двух миров, зажаты в тени от домов, зажаты между старых проводов, зажаты как в тисках…
[604x222]

"Никогда не пытайся убить надежду. Особенно чужую. Особенно когда не имеешь на это право. За это убийство или дают слишком долгий срок, или убивают слишком жестокой казнью." (As Ferrys Nikn)
[550x262]

Всё что есть у меня сейчас – это боль. Не за себя. За тех, кто каждый день передо мной, каждый со своей маленькой драмой в душе. Такой личной, что порой они сами не подозревают о ней. Всё что есть у меня сейчас - это медленно стирающийся о белый лист карандаш, и кардиограмма моего подчерка. Я не супер-герой… Надо признаться. Но так хочется. Время со своей неуловимой скоростью все-таки течёт слишком медленно. Никто не примеряет ко мне красный плащ, с моей личной эмблемой из чёрного шёлка въевшегося в кровавую ткань. Я не способен поймать прыгнувшего с четырнадцатого этажа, как когда-то поймали меня. Игла проткнувшая палец выдаёт меня, доказывая что пока я не в силах остановить грудью пули, которые посланы убить самых святых. Всё что есть у меня сейчас - километры несбывшейся мечты, тонны немых проз посвящённых моей слабости. Время слишком медленно ставит на ноги. Я не способен зажечь рукой пламя, и лишь во снах я летаю над небесами. Всё что есть у меня сейчас – это груз воспоминаний, и миллиарды кадров завтрашнего дня, увиденных мною, предсказанных случайным образом. Я не могу видеть сквозь стены, разрушая кулаком чужие тупики. Мне так же далеко до супер-героя, как до ближайшей звезды, на свет который я смотрю каждый день. Хочется нечто большее, чем просто веру. Хочется чуть быстрее, чем просто бег. Всё что есть у меня сейчас – это мимолётность усмешек тех, кому я здесь доверяю мечты. Всё что есть у меня сейчас – это трезубцы в тетради, как символ завтрашнего дня. Никому не понятный, никому не нужный, кроме меня...
[510x649]

[425x294]
Самое страшное, что я до сих пор пытаюсь поверить в свою значимость. Как слепое дитя, постоянно наталкиваясь рукой на шершавый узор немых стен. Самое страшное, что я до сих пор пытаюсь доказать себе, что я кому-то нужен. Так наивно доказывая, заранее зная результат этих опытов. Все эти малые и большие подвиги, забудутся, сотрутся из чужой памяти на следующий же день, и я снова стану ненужной вещью, завалявшейся в темноте поддиванного пространства. Меня нет, я книга, я Интернет, я энциклопедия без чувств и речи, я просто тень, которую бросили под чьи то ноги свечи. Заклеймён на веки быть чужим, незаметным, повисшем на стене повседневным портретом. И никто не заметит, если он однажды упадёт, разбившись о белый мрамор. Им всё равно как много боли в моей душе, им всё равно сколько шрамов на сердце. Они не умеют читать по глазам, и это даёт им права не замечать меня, рифмовать мою суть в нелепых стихах, чтобы завтра забыть до конца. Самое страшное, что я всё ещё пытаюсь найти хоть толику искренности в их словах. Тщетно, словно ища света в запертом подвале, где перегорела последняя лампа. Через четыре года меня не станет, и я уже предвкушаю этот день. Никто не будет в печали, и на первом этаже, освещённом солнечными лучами, не будет гореть свеча, озаряя пламенем мой чёрно-белый портрет. Всё верно, когда пропадают книги, у нас не принято оплакивать их. Самое страшное, что я всё ещё стараюсь убедить себя в обратном. Но в этот день никто не заметит, что меня нету рядом. Мой смех, это только повод смеяться, а не причина. Мой голос, это только повод повернуть в его сторону голову. Я всего лишь источник их нервных импульсов, и не более того. Самое страшное, что с каждой минутой всё больше кажется, будто всё так и есть…

[384x480]
Он не умрёт во сне, перестав дышать. Зажигая плиту, не взорвётся газ. Не ударит током чайник, не обожжёт насмерть кипятком. Он чувствует себя комфортно, словно бог, восседая на своей кухне, пережёвывая бутерброд и разглядывая дохлых мух между ссохшимися от старости ставнями. Он сядет в полупустой автобус, который не сгорит, врезавшись в капоты бесчисленных машин. И пока он смотрит в грязное стекло, за которым сменяют друг друга городские дороги – он повелитель мира. Пока он тянется до чёрного диска электронного звонка – ему не грозит смерть от взрыва. Почему? Потому что он давно уже не жилец. С первого вздоха. Таких как он много, миллионы - пакетиков с засушенными грёзами, на конвейере, тупиком которого будет помойное ведро. Их не толкнут с платформы, под колёса поезда, в душном метро. Их не убьёт наркоман, ради денег на дозу, оставив истекать их кровью на коричневом кафеле лестничных пролётов. Они доберутся целыми. Не порванными. Кто они? Наши судьи, решающие за нас, как нам жить. Поедающие нашу свободу. Те кто приказал служить на благо сдохнувшей три века назад родины. Те кто заставляет будильники будить нас. Чтобы мы встав раньше солнца шли зарабатывать им деньги. Те кто перекрывает наши дороги, чтоб проехать по ним под звук серен, под синие мерцание их фонарей. Это те, кто решают за нас, во что верить, в чём ходить, где и с кем спать. Это те, кто принялись убивать за цвет кожи. И пока они бьют толпой очередную жертву – они властелины, они несокрушимы. Если кто-то говорит тебе что делать, присмотрись по лучше. Он может оказаться шелестящем целлофановым чехлом, с засушенными внутри грёзами. Это те, кто до крови пытаются доказать свою значимость, налогами, бессмысленными правилами, угрозами, кулаками, дубинками, кривой свастикой. Пакетики с засушенными грёзами, решившие что имеют право хоть что-то решать. И пока они скользят по ленте конвейера, их не собьет грузовик. Не сожжёт огонь костров. Не продырявит их лёгкие дым сигарет. Пока они не добрались до конца – они сидят на полу, в чердаках, на кожаных диванах, на скамейках и в душных банях, закрыв глаза они мерещатся себе богами. Пакетики с засушенными грёзами. С нарисованными на обёртках чудесами. Власть похожая на привкус дешёвого чая. Мусор мешающий нам беспрепятственно отращивать крылья, раскрашивать свой мир произвольными тонами. Всё это временно, издержки меняющегося мира. Скоро конвейер донесёт этот мусор, блестящий целован, до конечной цели. И пакетики с сухими грёзами превратятся в конфетти, падающими обрывками уже никому не нужными, ничего не решающими. Всё впереди…

[425x600]
Откуда я пришел, не знаю…
Не знаю я, куда уйду,
Когда победно отблистаю
В моем сверкающем саду.

Когда исполнюсь красотою,
Когда наскучу лаской роз,
Когда запросится к покою
Душа, усталая от грез.

Но я живу, как пляска теней
В предсмертный час большого дня,
Я полон тайною мгновений
И красной чарою огня.

Мне все открыто в этом мире —
И ночи тень, и солнца свет,
И в торжествующем эфире
Мерцанье ласковых планет.

Я не ищу больного знанья
Зачем, откуда я иду.
Я знаю, было там сверканье
Звезды, лобзающей звезду,

Я знаю, там звенело пенье
Перед престолом красоты,
Когда сплетались, как виденья,
Святые белые цветы.

И жарким сердцем веря чуду,
Поняв воздушный небосклон,
В каких пределах я ни буду,
На все наброшу я свой сон.

Всегда живой, всегда могучий,
Влюбленный в чары красоты.
Я вспыхну радугой созвучий
Над царством вечной пустоты.
(Николай Гумилев )

Их не за что винить. Их такими создали на свет. Их так легко испачкать. В копоти, в дыме сигарет, в церковном воске. Даже снег рисует на них свои узоры, подчиняя себе их тела. Их так легко разбить камнем, взмахом крыла чайки, не заметившей перед собой этой преграды. Эти окна не виновны в том, что просто светят по ночам, приманивая ночных мотыльков. Светят, ненароком раскрывая чужие жизни, создавая геометрические узоры жёлтого огня, в ночном пейзаже города. Они могут быть витриной, они могут быть чердачным окном, они могут быть стаканом со льдом, они могут быть жалкой форточкой. Где нет души, всегда найдётся плавленый песок, стекло готовое запачкать себя грязью города, пылью дома. Чтобы мечтатели рисовали потом на них свои узоры, чтобы подростки признавались на их грязной плоскости друг другу в любви, чтобы романтики рисовали на них цветы, которые никогда не увянут без воды и хлороформа.
Где нет души, всегда найдётся стекло, которое готово запачкать себя кровью, осколком порезать чью-то плоть, чтобы стать значимой частью этого мира, частичкой прозрачной боли. Их не за что винить в том, что они стремятся быть похожими на нас, превращаясь в зеркала, копируя наш взгляд, плачь, смятение, ошибки во время танца, падение, страх своего отражения. Где нет души, всегда найдётся стекло. Как замена сердца – бижутерия, красная брошь со стеклянными камнями. Чтобы не билось и не болело, а только ранило острыми краями. Люди-стёкла порой так похожи гранями на алмаз, показывая что все мы идеальны, тянемся к совершенству. Из осколка пивной бутылки, путём грациозных жестов и фраз можно показаться миру изумрудом. Их нельзя винить, за желание попасть однажды в церковный витраж, это их высшая привилегия – притворившись небом освЯщать чужие грехи, в надежде что однажды простят и их. В самом одиноком доме, где не слышны голоса, и медленно исчезает в бутылке вино, день за днём вытекая в бокал, светит свечой по ночам сиротливое окно. Потому что там, где нет души, всегда найдётся стекло...
[650x490]

[387x699]
Мы видим только то, что хотим видеть. Мы слышим только то, что хотим слышать. Все наши мысли – лишь то, что мы захотели прокрутить в своей голове. В этом театре мы одарены экспромтом, способностью до порванных губ говорить только то, что хотим сказать. Поэтому этот однотипный мир так субъективен порой в наших глазах. Мы делаем лишь то, что захочет избалованный ребёнок, сидящий внутри нас. Вся неполноценность линий наших тел, мыслей и фраз, бледных словно школьный мел губ - объясняется только отсутствием нашей фантазии, тленности наших грёз. Недостатком абстрактно-мыслящих цветов в огрубевшей сетчатки наших глаз. Если кто-то не замечает белый цвет – он не слеп, просто расхотел однажды воспринимать эти раздражающие глаз безвкусные тона талого снега, пенопластного зерна, фона в заголовках газет. И если закат для кого-то просто мерцание в левом углу грязного окна – это не его вина, это всего лишь пропахший человеческой логикой выбор, замечать только то, что легче понимать, потягивая бокал дешёвого коньяка. Мы все – супер-герои в кровавых накидках. Каждый из нас. Читать мысли – это не отличительная черта мессии. Я просто однажды захотел их услышать, проходя по коридорам метрополитена, рассекать чужие, потаённые, запретные, личные жизни. Желание – самый главный стимул, самый неразрушимый метал, безразличный к импульсам лени. Я делаю только то, что хочу делать. Я умею лишь то, чему хотел обучиться. Каким бы абсурдным для меня самого не был этот вывод. И если кто-то придуманный не разглядел мои крылья, спи, так же крепко как и прежде. Раз не хочешь видеть полу-тона, хоть во сне разгляди всё в естественных красках. Если нечего и сказать, значит этому единоличному миру ты так же заявил желание и молчать. Существовать без задержек и колебаний, отсекая всё лишнее, что не в силах понять. Так просто и сладко, до театрального отвращения. Мы боимся лишь того, чего сами захотели бояться. Как не прискорбно это осознавать, но мы всю жизнь сами себе ставим преграды, находя себе врагов, депрессии, суицидальные шрамы. Мы слышим только то, что хотим слышать. Мы видим только то, что хотим видеть. Один нюанс ко всему вышесказанному. Между иллюзией и правдой слишком большая разница. И не увидеть свет порой не страшнее, чем разглядеть в своём тупике то, чего на деле нет...

[335x500]
Пора взрослеть, менять приоритеты. Нагнать на свою спятившую душу ещё веков шесть. Так же непосредственно, как и прежде. Я стану старой брошью, со стёртой к чёрту амальгамой. Я уже готов перестать начинать всё с начала. Всё кажется неистово глупым. Вскрытие вен в керамических ваннах, детские готические забавы. Люди – это дети, потерявшие право осознанно воспринимать всё то, что их окружает, всё то что они читают в книгах и чужих постах. Поменьше слушать таких. Вбила одна в мою голову свои кошмарные сны. «Люди прекрасны, а мы ничем не отличаемся от них» Догмы, побуждающие на скрежет зубов, действие. У них, людей, есть неоспоримый плюс. Стоит только перешагнуть черту, ударится телом о тень, как сразу начинает давить на пучок моих артерий и вен депрессивный плен. Совесть. Как она есть. Не пускает меня в образ злодея. Напоминает, кто я есть. Пора взрослеть, здесь становится непростительно душно, надо учиться смотреть на них, как на детей, полумёртвых от удушья своей юности. Скоро будет больше солнечных дней, а глаза прикроют чёрные очки, скрывающие взгляд. Снова прогулки в которых они будут нехотя рассказывать все свои секреты, все тайны что запрятали в тайниках, словно подростки свои ментоловые сигареты. Вскоре придётся закрыть всё это от чужих глаз. Не из-за обилия приторных строк. Просто одно из многих вещей, которые будят во мне отвращение, это непонимание чужими банальных частей моей незначительнрости, скрытых метафорами, аллегорическими превращениями. Что бы жизнь не казалась такой обыденной, какой она всё чаще мелькает в зрачках чужих…

Ребёнок решил поиграть в бога. Бездумно, безмятежно. Путая землю с небом, а наслаждение с мучением. Ребёнок решил поиграть в бога, в бескорыстное правление над миром. Такая шутка над самим собою, коверкание своего земного имени. Ребёнок решил поиграть в бога, без обязательств и одолжений, без необходимых поучений, не прожив и десятилетие. Неопытной рукой бил в солнце, приказывая ему встать на колени, топча и ломая деревья, которые не раздвинули пред его величеством ветви. Ребёнок решил поиграть в бога, обрекая себя на муки изгоя, на усмешки над его волей, на падение в его бегстве за свободой. Ребёнок решил поиграть в бога, по наивности одев корону из фольги да бумаги, положив в руку яблоко, вместо божественной державы. Шут, в глазах прохожих, шёл по улице образ лже-бога. Но почему-то всё же кланялись ему убогие в ноги. Почему-то время признало в нём героя, став течь по тем руслам, которые он указывал своей детской рукою. Почему-то сны превратились в пророчества, а поступки в невиданные никому подвиги. Почему-то сквозь бледную спину прорезались у ребёнка крылья, затмив сиянием солнце. Почему-то гром, самый быстрый и ловкий отставал от него в беге, за бледной чертой горизонта. И даже стены разрушенных храмов, поведавшие тысячи душ, не смогут ответить кто теперь этот ребёнок – творец или человеческий шут. Ребёнок решил поиграть в бога, когда другие играли в пиратов, придумав себе легенду, в которой нет ему равных, где он создатель мира. Ребёнок решил поиграть в бога, но игра стала слишком взрослой. И никто уже не сможет понять, что в ней правда, а что детские грёзы…
[700x569]

Я нарисую Тебя однажды однотонным карандашом. И ничто больше не заставит меня сомневаться, что Ты существуешь, похороненная под дождём. Так же как и я. Ты снишься мне всегда разной, но с одинаковыми глазами. В этом романе я встречу Тебя первым, скрестившись с Тобой взглядом. В этой легенде нас одинаково прячут миллиарды километров, непостижимых расстояний. Ты прочтёшь эти страницы, узнав как я жил раньше, ещё не ведая в каких аллеях Ты осенью ищешь счастье. Не ведая, в каких портретах Ты оставила свой след ненароком. Я посвящу Тебе прозу, написав её в послесловии нашей затянувшейся на многие столетия истории. Прости, я научился без Тебя встречать рассвет. Я научился без Тебя лелеять тень деревьев и журчанье родников. Это пройдёт, Ты излечишь этот синдром одним прикосновением. Разрушишь лёд. Я верю, в Твою до изнеможения слепящую силу, оживлять то, что убило время… оживлять то, что мне оживить пока ещё не под силу…
[700x700]

Всё это - сложная игра в Бога. Я - Вечность без памяти. Я - Девятнадцать лет под маской иждивенца. Только вверх, глазами к небу. Чтобы однажды дотянуться руками до солнца, и не обжечься. Я – колебание и смятение пламени, колышущегося в потоках ветра. Ещё один год жизни мимо, ещё одна толика ответов в копилку моих знаний. Я рисую на запотевшем стекле трезубцы, тайные знаки понятные мне одному. Ода откровений запотевшему стеклу в день своего фальшивого рождения. Я реликвия перерождений, феникс, воскресший девятнадцатый раз. Я, Я, Я, Я, Я – эгоцентрист потерявший границы понимания, обретший невозможность закрытия глаз. Ас Феррус Никн – имя, которое никто не хочет знать. Которое забыли с самого начало. Обеденный стол, пустой, холодный как тени облаков над осенней листвой. Жужжащий от переизбытка СМСок телефон, мой дом, ставший приютом. День, когда меня забудут будет похож на этот, как двойник, копия ксерокса жизни. Всё это – сложная игра в Бога. Я – солнце Девятнадцать лет пролежавшее в пещерных чертогах. Я – дым чужих сигарет. Падший Бог – идол, к которому подобрали удачную рифму. Им можно, они другие. Достойные не понимать вечность. Дотянуться бы однажды руками до солнца, и не обжечься. Эта жизнь отличается от тех, что были прежде. Эти Девятнадцать лет стали вознаграждением, уроками которые принесли роковые плоды. Падший Бог – тень в междустрочии библии, эпиграмма между Некрономиконовских страниц. Я всегда ставил себя слишком высоко, и потому всегда так больно было падать вниз, Девятнадцать лет подряд, с балконных перил. Всё это - сложная игра в Бога. Трезубцы на стекле превратятся в капли, этот день станет воспоминанием, как и те что шли перед ним. Меня спасают от чужих - маски. Я верю в завтра, и ради этого уже стоит жить. Тянуться к солнцу, назло чужим рифмам к слову Бог, назло сетям из одиночества и чужой веры в сон, чтобы однажды дотянуться руками, и не обжечься об это пламя. О жар этой звезды, что «сияет на синем небе»... моей звезды...

[471x699]
Стоило бы написать пост, о том как больно стучится в сердце не признанная душою любовь палачом-небожителем. О том, как долог вечер, в котором закрутились миллиарды огней, зажгли своё свечение, чтобы осветить эти бесконечные часы. Перо ранит нутро как бумагу, царапая жалом слова. Мы холсты, на которых рисуют ножами зарисовки псевдо-бытового дня. Стоило бы написать пост, о том как страшно осознавать свой сон, проснувшись утром с дрожащими руками. О том, как непонятно порой складывается судьба, переплетая весенний день с чёрствыми облаками, с теплом ржавых, комнатных батарей, с их кипящими внутри кишками. Стоило бы написать пост, о чужих ошибках, тех кто заблудился в своем "свете", не заметив истины в чужой, недостойной их святости, суицидальных ереси. Стоило бы написать пост, о том что никогда не поздно поверить в плен своего собственного мировоззрения. О том что зрение – это только причуда глаз, обманывающая нас каждый день, своим наваждением. О том, что добро порой может убить мечты и надежды быстрее, чем адовый котёл, раскалившийся от огня неистовых мучений. О том, что учить никто больше никого не смеет, о том что эмоции делают нас слабее, о том что надоело закрывать глаза на пустоумие «человека», о том что сложно, но надо прощать, о том что я устал ждать дождя, о том что надоело вспоминать вчера, о том что пора выгнать тех кто не смог понять, о том что МЫ только маски, и нас самих не видно, о том что пришло время собирать камни. Но я не буду писать об очевидном. Стоило бы написать пост, рассказав в нём всю правду. Но эти слова улетят, оставшись неприятным привкусом вчерашнего чая, не принятым ноздрями некурящего, дымом сигарет. И остаётся смириться с тем, что слова – это очередной повод прятаться в многоточии своего поста…

"Снег заметает следы, гаснет окно
Человек или дерево ты - темноте всё равно
Холод притаился за дверью, подсмотрел наши сны
Снился лес, где мы как деревья, а деревья как мы

Между нами проложены рельсы и летят поезда
Мы друг друга из сумрака леса зовём иногда
Пассажиры слышат этот звук
Принимая его за дороги скрип и стук

Наши ветви ломались под тяжестью снега, скрипели стволы
Нас пугали шаги человека и скрежет пилы
Мы сплелись в неподвижном танце, где ведёт зима
Мы деревья и не можем друг к другу прижаться и укрыться в домах

Синий иней застыл на ресницах, а на пальцах лёд
В небесах белоснежную птицу растерзал белый кот
С неба падают, падают перья, спи, усни
Людям снится, что и они как деревья, а мы как они..."
(Оля и Монстр)

Никем не прочитанный дневник – это повод поверить в бессмысленность фраз. Я черчу на ладони слова НЕТ, ПЕРЕСТАНЬ, угольком из спичечного коробка. Запреты мои лишь дешёвый фарс, пустословность рта перед свободной душой. И моя рука снова делает взмах от меня по вольной кривой, не подчиняясь законам угля. Паранойя моя уместилась бы в лоне двенадцати жалких тетрадных страниц, но я падаю вниз, усложняя собою свой диагноз под названием Жизнь. Даже самые мудрые старики однажды как дети мечтают о небе, где вспышки зарниц не сыплют на птиц чёрный пепел, убивая их белый цвет. Я мечтаю о подчинении ветра, о власти в завтрашнем дне. Но у меня только исписанная углём рука, тонна суеверий свисающих с левого плеча, и предчувствие чужой смерти. Я черчу на руке НИКОГДА , зная что ночь сотрёт эту надпись как ветер, оправдав меня как пророка, приговорив кого-то на вечность, дарованную после смерти. Необратимость времени, неподкупный фатализм, режущий вены без ножа и детских, жалких, готических склонений формата «Я самый несчастный на свете». У кого-то сегодня друзья, кто-то сегодня не будет спать, отдаваясь чужому телу до утра, кто-то сегодня обрёл второе солнце, и оно теперь светит ему по ночам. У меня всё проще, не интересней. Только предчувствие чужой смерти, которое я подобно детям шепчу себе, перебирая его чётками, приложенными к губам; да шесть часов до рассвета, чтобы убедиться в этой полу-трагедии, в слабости спичечного угля, котором нарисованы запреты наступающему «завтра» и уходящему «вчера» …
[580x580]

«Земля разбилась, обернув своё тело причудливым узором. Дороги, шоссе, перебитые насмерть машинными пробками, обернулись трещинными, расколов эту однообразную материю. Под ногами, мир всё быстрее и быстрее догоняет, отрывая с мясом километры от этой полумёртвой высоты. Зарево света от штампованных на заводе фонарей слепит глаза, начинает жечь.
Очень давно, один маленький мальчик мечтал о небе, глупо роняя грёзы, в бедно-обставленной квартире, где плакала по ночам белая кошка. Этот маленький мальчик боялся теней, которые бросал в окно ободранный временем вяз, впуская в его детское сознание ежеминутно парад страхов, заблуждений и придуманных в одиночестве преград. Этот маленький мальчик играл с клубами сигаретного дыма от недокуренного бычка, которого взрослые забыли потушить в узком, четырёхстенном сортире, не сломав его тлеющую половину о брезгливо-белый фарфор старого, советского толчка. Однажды, этот маленький мальчик запускал с лучшим другом, на заднем дворе своей пропитанной насквозь дешёвым, постсоветским RAP-ом школы, голубого воздушного змея. Примеряя не себя роль этого деревянного креста, обмотанного голубым полиэтиленом. Этот маленький мальчик, привыкший к синякам и порезам от бесчисленных падений, из-за подножек, которые ставила ему судьба. Вонзая каждый раз в его спину жало засаленного, пропахшего горелым маргарином , тупого ножа. Мальчик умер, от передозировки воспоминаний о не наступившем «вчера». От переизбытка повседневного сна в его детских артериях и венах. Разбился удушенный поцелуем асфальта, который приласкал его после прыжка с проклятого небесами,четырнадцатого этажа. Это не твоя вина… …не моя. Он не дождался этого момента. Земля всё ближе. Моя рука отпускает по капли эти сотни километров. Адреналин завоевал сердце, и оно гонит его по лабиринтам моего тела. О чём я думаю сейчас? За двадцать три секунды до прыжка на землю? Я думаю о маленьком мальчике, который запуская голубого змея в серые небеса жалел лишь об одном. Только об одном, несмотря на скованность дня, от бессмысленности шагов и вдохов, несмотря на то, что шесть прожитых лет принесли только шрамы да ожоги от тех самых не потушенных взрослыми сигарет. Жалел что ни сегодня, ни завтра, ни вчера, не умел летать как этот крест, обёрнутый в голубой целлофан. Не умел летать, когда прыгал с четырнадцатого этажа. Не умел летать, как я. Параллельно смеясь над оттенками серебра заката, что отражается в бензиновой реке. Смеясь над завязанном в узел, задохнувшемся в муках, тоскливом шоссе. Смеясь над тем, кто метит порезами линии на своей руке, там внизу. Падая в негу смога городов, повседневного болота, в рощу суицидальных, четырнадцати этажных домов. Хорошо, что даже это отпускающее меня на землю небо забыло, что этим мальчиком когда-то был я…»
(As Ferrys Nikn «Калейдоскоп чудес»)
[700x473]

Гнуть алюминиевые ложки, под столом, в дурно пахнущей столовой. Сплетая их в букеты цветов, в непостижимо-мёртвые, железные розы. Душа моя, вечно находишь поводы обессмертить свои творческие стороны. Печатая себя на страницах никому не нужной, никому не известной истории. Истосковалась в городе, примерив терновый венец из колючей проволоки, разрисовав холсты-асфальты, красками из мазута да копоти. Пальцы мои, я в восхищении, вы превзошли все мои мечты. СтолькА Ашибок в этом прИдложении мАгли сделАть только вы. Каждый день до крови скребётесь в чужие души, бьетесь об стены в отчаянии, от тамошней пустоты, никак не находя перемен. Изгибаетесь, терпя муки моей агонии, сжимая белые простыни, не требуете ничего в замен. Сердце моё, спи сном во льдах. Нам обоим слаще – ты не стучишь, а я рад, что даёшь мне спать, что не надо терзать себя муками, за твои проступки поза-вчерашнего дня. Оттаешь весной, полюбив снова, наивно, глупо, без повода, безответно, безропотно. Будешь рваться в клочья, оправдывая свои раны светом, давать мне музу, нелепо маскируя меня под поэта. А я снова убью тебя ледяным ветром, той далёкой зимы две тысячи девять. Тело моё, спасибо что терпишь сквозняки одинокой, измятой постели, не задавая вопросов. За то, что терпишь мои пряные пощечины, за то, что ещё пытаешься претворяться обыденным и простым. Разум мой, не печалься о не услышанной чужими ушами, истины. Наши самые великие мысли, по закону подлости, хоронит метро гулом глупо-голубого вагона. Наши самые страстные мечты, хоронит дрожащее тело, одиночество, и одинокие комнаты, поющие нам свои немые гимны пустоты. Слова мои, вас забудут, не найдя смысла в этой повести. Покойтесь с миром, все сказанные и те, что только готовятся родиться на свет, подчеркнув истину растаять эхом, не затронув людских сердец…
[600x598]

Люби! В любви одной ведь сила!
Люби хоть вечность, хоть одиннадцать минут.
Люби неистово, неповторимо.
Чтобы сгорев в огне её неумолимо,
Подобно мне стать тлеющим углём…
(As Ferrys Nikn)

Пойми меня, я не играю в игру. Я просто с рождения верю во сны на яву, где мы как деревья, тянемся неосознанно в небесную синеву. Пойми меня, может это и роль, но правды в ней больше, чем наигранных слов. Актёр способен обратить игру в свою собственную, новую судьбу. Пойми меня, взглянув на луну. Она тоже прячет от чужих глаз свою тёмную сторону. Пойми меня, смотря на свечу. Огонь всегда будет жечь, даже если мир станет подражать бездушному льду. Пойми меня, в антракте взглянув на опустевший зал. Став первым из всех, кто пытался понять необузданный дух. Став первым из тех, кто бродил между стен моих сокровенных печалей и мук. Став первым из всех, кто пробрался в секреты закулисных теней. Одинокий кот, лешённый сна, не сможет выжить, пока не спрячется во тьму оконного стекла. Пойми меня, чтобы стало теплей, и в завтрашнем дне, было меньше разлук и бесконечных потерь…
[650x656]