Это цитата сообщения
Вадим_Гроссман Оригинальное сообщениеГений Полунина. Монолог клоуна, или Пирог из десяти слоев
Переехав из Ленинграда в Лондон, он практически на десять лет выпал из российского культурного контекста. Вернувшись, он смял наши стройные ряды и, посеяв хаос в строгом театрально-олимпийском ландшафте, приоткрыл нам глаза на нас самих. После его нежного “сНежного шоу”, после его программы уличных театров на Олимпиаде стало ясно, что нам его не хватало. Человека-клоуна и человека-праздника. Мы с хохотом и без опаски взглянули на то, как мы скованы и разобщены, фальшивы и завистливы, мелочны и пугливы. И как сложно бывает приоткрыть душу – зрителю, читателю, приятелю, да даже любимому человеку. Одни боятся остаться непонятыми, другие – осмеянными, третьим, как оказалось, и открывать нечего. А он – ничего не боится. Идет навстречу толпе и разрезает ее, как волнорез. И что характерно, в толпе не растворяется. “Я попытался притащить в Москву все, что мне самому когда-то голову свинтило, – сказал он на пресс-конференции. – Мне хотелось, чтобы это повернуло ваши представления о театре в другую сторону. Немножко расширило горизонт”. Расширило еще как. Мы поняли, что клоунада, все эти фантастические мимы, канатоходцы, люди на ходулях и в масках, шуты гороховые, уличные музыканты – совершенно забытая нами культура. Да просто утраченная как радость. А Полунин хочет ее вернуть. Ему скучно веселиться одному.
Клоун
Клоун – это самое стихийное существо на свете. Когда ты начинаешь ограничивать его свободу, он теряется и плачет, как ребенок. То есть ты его обижаешь страшно. Клоуны – особые существа, и к ним нужен особый подход. Как к сумасшедшим. Или, я не знаю, как к пьяницам. Как к собакам.
“Своего” не просто видишь. Его предчувствуешь. Через способы оценок, какие-то внешние проявления, манеру поведения... Они у него особые, не пригодные для всех. Ты видишь сразу, что он необычен. Хотя бы потому, что на предложение “Садитесь” отвечает: “Я тут полежу”. Отвечает неадекватно. Но делает это не потому, что хочет выпендриться, а потому, что это для него нормальное состояние, единственное, доставляющее радость. Я всегда сына привожу в пример. Говоришь ему: “Ваня, принеси чайник”. Ваня ложится на пол и, перекатываясь, исчезает в кухне, а оттуда появляется, неся чайник на голове. Это для него нормальное удовольствие от игры. Обычно жить – скучно, неинтересно. Пусто. Все его существо сопротивляется обыденности, повторяемости и ищет праздника и игры.
Свобода для клоуна – это все. Единственное, чего я не в состоянии выдержать, – это ограничения моей свободы. Я не могу поставить себя в ситуацию, когда у меня не будет свободы выбора. Она мне вообще-то может и не понадобиться. Но, подписывая контракт, я никогда не соглашаюсь на формулировку, что я не свободен, и прошу вычеркнуть эту строчку. Сам факт, что мне кто-то что-то диктует, меня раздражает. Поэтому, кстати, большинство клоунов и спивается, не умея отрегулировать в обществе свою свободную зону. Клоун не выносит насилия, как ребенок. Ну запеленал ты его – а он орет, как гад. Хочет бежать к той скамейке, засунуть голову в ту трубу, хоть тресни. Ребенок и клоун – практически одно и то же.
Энергетика для клоуна – тоже важное понятие, но не главное. Когда я в театре “Лицедеи” собирал свою команду, я собирал ее по этому принципу – люди-электростанции. Собрал человек пять. Но среди них были и другие – изящные, томные, нежные. Вот Роберт Городецкий, например. В нем же никакой энергии, никакой агрессии нету. Зато есть глубина, тонкость, они с Вертинским одного поля ягоды. И наверное, это возможно не только в коллективе. Бывают моменты в истории, которые создают условия для рождения таких клоунов. Если бы в России существовала нормальная кабаретная атмосфера, появилось бы с десяток замечательных клоунов-меланхоликов, клоунов-поэтов, клоунов-метафизиков. А в революционных завихрениях и катаклизмах выживают только лидеры. Или монстры.
Самый главный вопрос для клоуна – маска, иногда ее ищешь всю жизнь. Ищешь по-разному, прокручиваешь сотни вариантов – то кусочек грима нашел, то деталь костюма, то психологическую деталь, ритм, походку. В этом деле можно отталкиваться от разных вещей. Но главное – поймать себя, себя почувствовать.
Сейчас много новых масок. Жизнь стала разнообразнее, исчезла традиционная двухтипная система, к которой все привыкли, – Рыжий клоун и Белый клоун, Арлекин и Пьеро, городской хлыщ и деревенщина, быстрый и медленный, ушлый и глупый и т.д. Как только сломался архетип социальной жизни, сломался и тип взаимоотношений между ними. Между ними и публикой.
Современные клоуны точно так же, как и раньше, схватывают архетипы нашей жизни и формируют свою систему. Клоунов для Олимпиады я подбирал так, чтобы через их маски представить себе образ ХХ века. Я выбрал анархиста, экстремиста, философа, поэта, абсурдиста и метафизика – мне кажется, это был идеальный вариант. Француз Дешамп – это же чистый Хармс!
А итальянец Басси – потрясающий экстремист. Девять дней я отговаривал
Читать далее...