Это цитата сообщения protvladimir Оригинальное сообщение
Дѣло, порученное намъ Богомъ
«Употребляйте ихъ въ оборотъ, пока я возвращусь ». (Лук. 19, 13).
Мы всѣ исполняемъ на землѣ дѣло, порученное намъ Богомъ. Каждому изъ насъ данъ талантъ для извѣстнаго употребленiя. Самая жизнь наша, и все, что намъ дано съ нею, есть талантъ, намъ ввѣренный. Жизнь наша намъ не принадлежитъ, она не для того посылается намъ, чтобы только прожить беззаботно и въ довольствѣ нѣсколько лѣтъ на землѣ; нѣтъ, мы должны будемъ послѣ смерти отдать вѣрный отчетъ въ употребленiи жизни Тому, отъ Кого ее получили. Наше дѣло «употреблять въ оборотъ» все то, что мы имѣемъ, чтобы ничего не пропало.
Часто говорятъ о важности смертнаго часа. Но и жизнь, сама по себѣ, такое же великое и важное дѣло. Умирая, мы возвращаемъ въ руки Божiи Его даръ — жизнь, и если мы прожили достойно, смерть есть побѣда, освобожденiе души отъ тѣлесныхъ земныхъ узъ, пробужденiе къ новой, полной истинной жизни. Великая задача прожить такъ, чтобы всѣ дары Господни были пущены въ ростъ, и чтобы въ день суда мы могли безстрашно встрѣтить всевидящее око Господа и отдать отчетъ въ употребленiи всего, полученнаго нами при нашемъ рожденiи.
Славно настоящее торжество, въ которое возвѣщается спасеніе всѣмъ человѣкамъ: славно и настоящее собраніе, со благодареніемъ пріемлющее благодать. А она дается изобильно тѣмъ, кои съ благодарнымъ духомъ принимаютъ оную. Ибо дары ея низпосылаются по мѣрѣ благодарности благодѣтельствуемыхъ; и если ты, получивъ даръ, возблагодарилъ Даровавшему тебѣ, то ты не только заплатилъ Ему за полученное, но и обязалъ Его быть гораздо болѣе благотворительнымъ къ тебѣ. И такъ со благодареніемъ пріимите дарованную милость, и украсьте сіе торжество наше. — Причина же торжества есть явленіе Бога между человѣками, пришествіе всегда присущаго, сожительство все-наполняющаго, видѣніе очами Того, кто все видитъ. Во своя пріиде, и свои Его не пріяша. Или еще болѣе: въ мірѣ бѣ, и міръ Тѣмъ бысть, и міръ Его не позна (Іоан. 1, 10-11) Но сіе незнаніе можетъ и не относиться къ обвиненію людей. Поелику Богъ, по причинѣ Божественности естества своего, непостижимъ для человѣка. He можетъ умъ человѣческій объять Его. Природа Божественная всегда далеко отстоитъ отъ разума человѣческаго. Она выше нашего разумѣнія. Итакъ, поелику мы остаемся чужды Богопознанія, по превосходству природы Божественной; то, дабы мы не были лишены онаго, Невидимый принимаетъ на Себя природу видимую, Неприкосновенный облекается въ плоть осязаемую; Невидимый Богъ становится видимымъ, Слово дѣлается прикосновеннымъ, Единородный Сынъ Божій уподобляется рабамъ своимъ, дабы превышающая понятіе человѣческое природа не осталась неизвѣстною для людей.
к7є. 
[показать] Е$же по пл0ти ржcтво2 гDа бGа и3 сп7са нaшегw ї}са хrтA: И# воспоминaніе и3збавлeніz цRкве и3 держaвы рwссjйскіz t нашeствіz гaллwвъ, и3 съ ни1ми двaдесzти kзыкъ.
Тропaрь прaздника, глaсъ д7:
Ржcтво2 твоE хrтE б9е нaшъ, возсіS мjрови свётъ рaзума: въ нeмъ бо ѕвэздaмъ служaщіи ѕвэзд0ю ўчaхусz, тебЁ клaнzтисz сlнцу прaвды, и3 тебE вёдэти съ высоты2 вост0ка: гDи слaва тебЁ.
Слaва, и3 нhнэ, кондaкъ, глaсъ G:
Дв7а днeсь пресyщественнаго раждaетъ, и3 землS вертeпъ непристyпному прин0ситъ, ѓгGли съ пaстырьми славосл0вzтъ, волсви1 же со ѕвэзд0ю путешeствуютъ: нaсъ бо рaди роди1сz nтрочA млaдо, превёчный бGъ.
О, Россия — кромешная тьма…
О, куда они близких дели?
Они входят в наши дома,
Они щупают наши постели...
Разве мы забыли за год,
Как звонки полночные били,
Останавливались у ворот
Черные автомобили...
И замученных, и сирот —
Неужели мы всё забыли?
История взаимоотношений в свете споров о софиологии
Отношения между Георгием Васильевичем (впоследствии о. Георгием) Флоровским и прот. Сергием Булгаковым оставили заметный след в истории русской богословской мысли XX в. Личное их знакомство состоялось весной 1923 г. в Праге, куда Булгаков прибыл вскоре после своей высылки из Советской России в конце 1922 г.; он был приглашен в качестве профессора по церковному праву и богословию Русским юридическим факультетом, основанным при Пражском университете с помощью так называемой «Русской акции» чешского правительства1. А Флоровский как раз в то время заканчивал в этом же учебном заведении диссертацию о Герцене. Успешно защитив ее в 1923 г., он был приписан к кафедре истории философии права со званием приват-доцента.
К моменту встречи Флоровский был уже хорошо знаком с печатными работами Булгакова. Еще с гимназических лет Флоровский проявлял живой интерес к богословским течениям, восходящим к Вл. Соловьеву2, но его юношеские увлечения довольно скоро сменились более критическим отношением к наследию философа, и уже в 1921-1922 гг. Флоровский печатно высказывает свое несогласие с этим направлением мысли3. Однако его неодобрительная оценка философской ориентации, виднейшим представителем которой являлся именно Булгаков, не мешала Флоровскому испытывать искреннее уважение к личности о. Сергия. Об этом красноречиво свидетельствует тот факт, что вскоре после встречи Флоровский избирает Булгакова своим духовным отцом4. Впрочем, как мы узнаем из булгаковского дневника того времени, у них довольно скоро возникли какие-то существенные разногласия, скупо отмеченные Булгаковым следующей записью: «Не могу поставить на рельсы Г.В.Ф.»5. По всей вероятности, эти слова свидетельствуют о несогласии философского характера; во всяком случае спорами именно такого рода окрашены взаимоотношения Флоровского с Булгаковым в течение всех последующих лет6.
Исповедуя своего рода народопоклонство, считая, что народ хорош сам по себе, в силу своей органической принадлежности к Православной Церкви, А. Иларион логически приходит к отрицанию значения Государства с его многовековыми усилиями по воспитанию, дисциплинированно, просвещению народа: «Россию можно представить... без университетов» (с.155) [Здесь и далее цитация по изданию: Архиепископ Иларион Троицкий. Церковь как союз любви. М., 1998]. Со страстью и пристрастием оценивает А. Иларион нашу национальную историю. В результате Петровских реформ «церковная жизнь ослабела вообще, выродилась местами в формальность. Богословие потеряло святоотеческое дерзновение и ниспало до схоластики» (с.95). «До Петра русский народ от верху до низу был одинаково православным и церковным... Вся преобразовательная деятельность Петра направлена была к унижению Церкви и к подрыву ее силы и авторитета» (с.155). Преодоление Петрова наследия, восстановление патриаршества автоматически приведет к восстановлению порушенной церковности. «Верховный пастырь русского народа возьмет в свои святительские руки свирель и палицу и соберет в единое Христово стадо всех русских людей» (с.170).
То, что такое мифологическое видение истории расходится с фактами, знал отчасти и сам А. Иларион. Он, противореча своим словам о допетровском святоотеческом дерзновении, заявляет, что «Запад отпал от Церкви в то время, когда период расцвета святоотеческой письменности был уже временем давно прошедшим» (с.186) и тут же в самом жалком виде выставляет нашу старинную антилатинскую полемику. Ошибка здесь в том, что поздневизантийское богословие, которое едва начинали изучать в начале века и которое доднесь остается во многом неизученным — это богословие, стоящее вровень с древлесвятоотеческим. И величайшие отцы этого периода — святители Фотий, Григорий Палама, Марк Ефесский — успешно опровергали, например, католический догмат Filioque. Но А. Иларион так увлечен утверждением своей оригинальной сотериологии, что считает указанный догмат совершенно неважным: «Семинарские учебники «обличительного богословия» склонны оцеждать комара, совершенно замалчивая верблюда. Filioque, опресноки, чистилище — вот главные пункты полемики» (с.205). Великое византийское богословие, которое не пренебрегало этими темами, неинтересными нашему полемисту, существовало до самого конца Восточной Империи. Только ее падение ввергло в варварство всю область «туркократии». И это была великая историческая трагедия всего православного мира. К моменту захвата Византии, Сербии и Болгарии Россия, быстро росшая государственно, еще не стала вровень с новой своей задачей хранительницы и оплота мирового Православия.
[470x376]Во время I Мировой войны с августа по декабрь 1914 года сербская армия дважды выдерживала фронтальные наступления австрийской армии и дважды переходила в контрнаступления, полностью освобождая свою территорию от австро-венгерских захватчиков. Не сумев проломить сербско-черногорскую оборону «в лоб», центральные державы приготовили смертоносный для сербов удар в спину. Ударили братья - болгары.
Несмотря на то, что в конце июля 1914 г. болгарское правительство объявило «строгий нейтралитет», уже в начале августа начались переговоры с Германией и Австро-Венгрией о переходе на их сторону. Центральные державы обещали вознаградить Болгарию за счет Сербии, тогда как страны Антанты, с которыми болгарское правительство также вело переговоры, не могли заплатить Болгарии территорией своей союзницы. Обида болгар на сербское королевское правительство регента Александра I Карадьжорджевича, лишь подтолкнула болгар в союз против Антанты, воплощением которой была Сербия.
VIII
Появление этой смуты умов, понятно, составляет прямое обвинение против некоторых сторон прошлой культуры, породившей ее. Болезнь XVIII-XIX веков имеет, таким образом, свою полезную сторону и может дать весьма важные указания на те поправки, которые должны быть привнесены к социальному творчеству предшествовавших эпох. Но для извлечения этой пользы из разъедающего современный мир зла нужно прежде всего освободиться от чар этого зла, понять, что это действительно болезнь, требующая самого настойчивого и разумного противодействия. На помощь уже чересчур долго истощаемым органическим социальным силам должно явиться сознательное искусство общественного деятеля. При этом особенно важно сознать, что борьба не может выразиться не только исключительно, но даже и приблизительно в мерах репрессивных.
Мечта "будущего строя", конечно, приводит своих адептов к действиям, которые требуют энергического подавления. Невозможно допускать ни активных попыток ниспровержения общества, ни даже простого неповиновения тому, что обществом признано затребование общественного закона. Но эти меры, хотя и совершенно необходимые, не только не исчерпывают задачи, а даже и не затрагивают ее. Они могут быть даже вредны, если заслоняют собою другую, несравненно важнейшую сторону вопроса, а именно создание наилучших условий для здорового роста общества.
[показать]Предмет, предлагаемый вниманию читателей в настоящей книжке [1], столь важен, что, без сомнения, требовал бы разработки более обстоятельной и силами гораздо более значительными, нежели мои. Сознаю это. Но каждый делает что может. Притом же выяснение ложности революционной идеи, владычествующей над миром европейской культуры, требует работы целых поколений, ибо не может быть исполнено без переработки с новой точки зрения целых обширных областей науки исторической, социальной и экономической.
В настоящее время все, о чем можно мечтать в борьбе против революционной идеи, – это привлечь внимание более чутких и здоровых умов на то, что не какое-либо частичное отрицание крайности, а лишь полное отвержение самых оснований этой идеи может поставить мир на путь правильного развития.
Даже и эта задача в высшей степени трудна, потому что завоевания, сделанные революционной идеей, чрезвычайно велики. Борьба против нее, встречая ожесточенное, неразбирающее средств противодействие ее сознательных сторонников, не встречает, наоборот, сознательной поддержки почти ни в ком и ни в чем. Основания, отрицающие историческое общество, стали привычными для умов. Только крайности революционной идеи тревожат нынче людей; но гниение, производимое ею в личности и обществе, стало так привычно, что его мало замечают. Оно не поражает. Против него не борются. А между тем весь вопрос в нем, а не в частных потрясениях, производимых крайностями и неизбежно возникающих при существовании общего гниения.
В твоей груди, моя Россия,
Есть также тихий, светлый ключ;
Он также воды льет живые,
Сокрыт, безвестен, но могуч.
Не возмутят людские страсти
Его кристальной глубины,
Как прежде холод чуждой власти
Не заковал его волны.
И он течет, неиссякаем,
Как тайна жзни невидим,
И чист, и миру чужд, и знаем
Лишь Богу да его святым.
Но водоем в тесной чаше
Не вечно будет заключен.
Нет, с каждым днем живей и краше
И глубже будет литься он.
Алексей Хомяков
[1835]
№1 [1]
18 ноября 1944 г., Берлин. Слово священника Александра Киселева [2]
на торжественном собрании, посвященном обнародованию
манифеста Комитета освобождения народов России
Православные люди! Представители дорогого
Отечества нашего!
В сегодняшний ответственейший и светлый день объединения сил народных мое немощное слово будет о Том, в имени Которого мы, верующие люди, видим центр и источник всего светлого и лучшего, что только знаем... о Боге, о Боге христианском.
Существует не только классовая правда, и не она занимает высшее нравственное положение, как учили нас эти четверть века, но существует правда Божественная, которая всегда, при всех условиях и для всех правда. Нет одного нравственного требования для рабочего, а другого — для интеллигента, но для всех один нравственный закон и одни для всех нравственные требования и права. «Каждый бо от своих дел или прославится, или постыдится». Социальные деления временны, но перед правдой Божией предстанем мы все равными получить то, что заслужили за земные свои дела. Жить так, чтобы не страшно было умереть, чтобы не стыдно было дать ответ за прожитое, – вот то, к чему зовет нас Церковь Христова, Церковь православная.
Чем была для Отечества, чем служила своему народу Церковь от времени зарождения нашего историко-государственного бытия до дней последних? Она была началом, преображающим человеческую личность и общественную жизнь, указующим путь жизни, вдохновляющим к милосердию и творчеству. Православная Церковь не случайное явление в жизни русского народа, но основное, ведущее. Она всегда вдохновляла лучших наших людей на борьбу с теми, для кого наша земля, наша Родина, наш народ были не самоцелью, а лишь средством для своих злобных целей.
При всем положительном отношении к Русской Православной Церкви генерал А. А. Власов проявлял определенную осторожность в вопросе степени её участия в возглавляемом им движении. По свидетельству К. Г. Кромиади, генерал говорил: «Верить или не верить — это дело совести каждого человека, и никто никого в этом отношении не должен неволить. Тем более что насилие над человеческой волей в корне противоречит христианскому учению. Я вполне понимаю и отдаю должное той большой и благотворной роли, которую сыграли религия и Церковь в истории русского народа, но полагаю, что занимаясь обслуживанием религиозных потребностей народа, его воспитанием в культурно-религиозном отношении и вопросами благотворительного характера, Церковь не должна снисходить до вмешательства в политические и государственные дела, дабы тем самым сохранить свой высокий авторитет в глазах нашего народа, который, переживая большевистские гонения, остается глубоко религиозным» [1].
В соответствии со своими представлениями Власов 20—21 января 1945 г. учредил при Комитете освобождения народов России (КОНР) светский орган — Совет по делам вероисповеданий (своеобразный аналог Министерства церковных дел). Из 6 членов Совета ни один не был священнослужителем. Возглавил совет профессор Н. Н. Будзилович, а его заместителем стал бывший председатель Комиссии по церковным делам при «Русском комитете» в Польском генерал-губернаторстве магистр богословия А. К. Свитич [2].
В рубежном для судеб России 1917 году в далекой от главных революционных событий Якутии поступавшие из Петрограда и Москвы сообщения вызывали у населения самую разнообразную реакцию. Исследователями той эпохи достаточно подробно изучено отношение к начавшейся революции царских чиновников, ссыльных, коренных жителей и т.д. Но при этом вне поля научного внимания оказалась небольшая (ок. 1000 человек), но влиятельная социальная группа: духовенство Якутской епархии[1]. Церковь контролировала большинство учебных заведений области, издавала собственную газету, а от приходских священников более чем 330 церквей напрямую зависело общественное мнение якутского села.
Февраль 1917 года застал духовное сословие Якутской области врасплох. Определиться по началу было трудно: церковные и правительственные учреждения издавна функционировали в тесном взаимодействии. Поэтому священники-преподаватели училища г. Вилюйска, узнав о революции, на предложение политссыльных об отмене уроков и проведении выборов новой власти: «…отвечали разными уклончивыми ответами»[2]. На сами выборы они не явились, более того, донесли помощнику исправника (представителю «старой власти») о действиях политссыльных, якобы принуждающих их к участию в этом мероприятии. Но вскоре высший руководящий орган Русской Православной церкви — Синод отозвался на свержение самодержавия обращением ко всем православным: «Возлюбленные чада Святой Православной церкви! … Оставьте в это великое историческое время всякие распри и несогласия, объединитесь в братской любви на благо России, доверьтесь Временному правительству, …чтобы трудами и подвигами, молитвой и повиновением облегчить ему великое дело водворения новых начал государственной жизни и общим разумом вывести Россию на путь истинной свободы, счастья и славы»[3]. Отныне во всех церквях России полагалось вместо моления за государя императора петь «…многия лета Богохранимой Державе Российской и Благоверному Временному правительству»[4]. Таким образом, духовенству однозначно предписывалось выступить на стороне победителей.
Вторым шагом центральных церковных властей, существенно активизировавшим общественную деятельность якутского духовенства, стало постановление Синода о демократизации церковной системы: введении коллегиальности и выборности управления, дозволении объединения духовенства в союзы и расширении допуска мирян к церковным делам[5].
21 марта 1918 года Всероссийский Поместный Собор Православной Российской Церкви на закрытом заседании начал обсуждать вопрос о "церковном большевизме". Особая комиссия должна была расследовать факты сотрудничества священнослужителей, епископата и мирян с революционными властями с февраля 1917 года. В бедах церкви обвинялись прежде всего внешние силы, в их числе упоминались и евреи, однако комиссия возлагала ответственность и на часть духовенства: "К великому горю и позору нашему многое бы не могло быть совершено мирянами под влиянием революционного угара, если бы в Церкви среди пастырей и священников не произошло раскола, не проявилась бы пагубная измена".
До настоящего раскола церкви было еще далеко, а под "церковным большевизмом" тогда нередко понимали любое неподчинение церковной власти. Однако многие церковные деятели понимали, что у священника Галкина найдется немало последователей, искренне желающих служить новым властям: "Еще большой вопрос, - писал Галкин в "Правде", - кто настоящий христианин: тот ли, кто раньше мирился с золотым тельцом, поставленным посреди православных храмов... или тот, кто высоко поднял в своей революционной борьбе пылающий факел братства, равенства и свободы и при его свете освободил скованную железными цепями, брошенную в тьму конфессиональных предрассудков, убиваемую, но не убитую совесть человека".
Многие члены Поместного Собора, который до осени 1918 года продолжал работать в Москве, не верили, что большевики - "это всерьез и надолго". Они продолжали обсуждать не самые актуальные в условиях Гражданской войны преобразования - реформу прихода, проблемы церковного брака и развода, положение православных монастырей. Однако это не спасало от новых нападок.