Ты и я - мы как Адам и Ева -
В суетности, бренности страстей.
Мы закрай взглянули лишь несмело.
Кто из нас окажется мудрей?
Кто из нас не струсит, не согнётся?
Кто сумеет за двоих стоять?
Кто не пожалеет? Не вернётся?
Кто из нас научится летать?
Век сетей закутал паутиной
Мир житейских ежедневных дел...
Только ночью мы с тобою длинной...
Буквы, смайлы и опять - пробел...
Честно говоря, я устаю от пасхальных служб. Певцы почему-то считают: раз праздник, то нужно кричать во все горло, а настоятели, чтобы лучше было слышно, устраивают под ухом мощные звуковые колонки. Вот стоишь, оглохший, как на концерте и вспоминаешь деревенскую Пасху, на тех приходах, где служил. Три старушки поют не в лад, в храме холодно, так что пар изо рта идет, электричества нет, зажигают на паникадиле живые свечи. Но во всем этом полмраке сияет какой-то дивный радостный свет. Потом выйдешь на паперть, а на горизонте появляется солнце. Может, это оптический обман, но оно действительно пляшет. И птицы как-то особенно поют. Пойдешь к себе в тесную келью, съешь яйцо и кусочек кулича и заснуть уже не можешь целый день до вечерни.
Здесь, в городе, почему-то такого нет...
Такое бывает редко: и Великая Суббота, и Благовещение, и память патриарха Тихона, то есть день ангела моего Тишки, и память о. Геннадия Огрызкова - большого, светлого, доброго и очень русского человека, который ушел так рано и которого я очень почитаю. И радость, и скорбь, и предчувствие Пасхи - все смешалось в этом дне. Поздравляю!
Возьму с собой
свой дом, в котором вырос, не тот, что ныне зарос бурьяном и крапивой, и что чернеет выбоинами окон под рухнувшей крышей, а живой теплый, с запахом свежего хлеба и молока, с бабушкиными сказками, с солнечным лучом при прорбуждении на ковре возле кровати.
Возьму с собой
отцовскую столярку с песней рубанка и золотистыми кольцами стружек; быструю речку, говорливую на перекатах, с багряными отблесками на закате, и серебристым хариусом, играющим на отмели.
Возьму с собой
таежный угол в заветерье, где любил уединяться, чтобы послушать иволгу и кукшку, понаблюдать за шалостями бурундуков, а потом припасть лицом к роднику, бьющему откуда-то из глубины земли, и испить сладкой живой воды.
Возьму с собой
родные косогоры, по которым мчались на лыжах или санях зимой; они весной оранжево пламенели огоньками, а летом были белы от ромашек. Там, под березами, можно было лечь в траву и одними губами срывать крупные ягоды земляники.
Возьму с собой
свои первые полеты и порывы, когда слова рождались сами собой, неведомо откуда, а душа вкушала неземной восторг.
Возьму с собой
учителей, которых нет уже на свете; они терпеливо направляли мой полет в нужное русло, а когда было необходимо, бережно опускали на землю.
Возьму с собой
друзей-однокашников, даже друзей-собутыльников, потому что для нас было главное не вино, веселящее сердце, а общение в творческом порыве.
Возьму с собой
белые питерские ночи, и улыбку любимой женщины, и горечь разлуки, и белый храм за холмом с покосившейся колокольней, и светлый, бездонный омут глаз старца, и тихое пение на вечерне, и звон единственного колокола, потому что других не было.
Возьму с собой
трепет от белой чистой доски, и первую линию, проведенную нетвердой рукой, теплоту и яркость земных красок, и снисходительность учителя.
Вообще-то, я слишком много хочу взять с собой, но все это умещается лишь в одном уголке моей памяти и в части моего больного сердца.
Не возьму ни сумы, ни того, что нажил на этой земле. Одену белую рубаху и пойду на берег, где на желтом песке будет ждать меня лодка, чтобы отправить в бесконечное плавание. Налегке...
Вместе с запахом выжженных
Солнцем полей
Тёмной птицею в сердце
Входит новая осень.
Ты плетёшь свой венок
Из траурных лент,
Из увядших цветов
И почерневших колосьев.
Но кто знает, чем обернутся
Холода и потери
Для того, кто умел верить?
И кто знает, когда над водою
Взойдёт голубая звезда
Для того, кто умел ждать?
Тебе больно идти,
Тебе трудно дышать,
У тебя вместо сердца
Открытая рана.
Но ты всё-таки делаешь
Ещё один шаг
Сквозь полынь и терновник
К небесам долгожданным.
И однажды проснутся все ангелы,
И откроются двери
Для того, кто умел верить.
И ненастным январским утром
В горах расцветёт миндаль
Для того, кто умел ждать.
Гнётся вереск к земле,
Потемнел горизонт,
Облака тяжелеют,
В них всё меньше просветов.
Ты сидишь на холме
Неподвижно, безмолвно.
Все слова уже сказаны,
Все песни допеты.
Но я знаю - найдутся ключи
И откроются двери
Для того, кто умел верить.
И над тёмными водами мрака
Взойдёт голубая звезда
Для того, кто умел ждать.
Обречённо скользит
Одинокая лодка
Сквозь холодные воды
Бесконечной печали.
Только небу известно
Всё о нашем сиротстве
И о боли, что связана
Клятвой молчания.
Где-то есть острова утешения
И спасительный берег
Для того, кто умел верить.
Там рождаются новые звёзды
И в горах расцветает миндаль
Для того, кто умел ждать.
Хочется оставить шум и суету города со всеми мнимыми ценностями и удобствами и пойти по пыльным дорогам моей родины. Хочется переходить от храма к храму, петь стихиры, читать псалмы, писать иконы, слушать разные притчи и истории, общаться с нищими и обездоленными, или сидеть у костра, печь рыбу на углях и беседовать о жизни и о пути. Хочется построить себе маленький домик у подножия горы, чтобы журчал поблизости ручей или плескалось озеро, резвилась рыба на заре и вдалеке считала дни мои кукшка. Созерцать рассветы и закаты, слушать музыку леса и песню шмеля, думать о небесном и не вспоминать о горьком. Пусть туманы охлаждают сердечныый пыл, а вьюга и снег отгоняют ленность души. Хорошо бы зимой сидеть у печки, читать премудрые книги и ждать весны. Друзьями пусть будут птицы и звери, а когда придет срок - уйти на солнечную поляну, лечь на спину, смотреть в высоту. И пусть сквозь меня прорастают травы, пусть спешат по своим заботам трудолюбивые муравьи, а любопытная сойка опустится на ближайший куст черемухи и поведает мне о небе, свободе, полете...
К чему бы эти мысли?..
Мы четко определяем: этот человек нам нужен, интересен, полезен для дела и для карьеры, с ним надо общаться, а этот - некчемный, что с него взять, - поэтому лучше пройти мимо,закрыть глаза на его мысли, беды, проблемы, в лучшем случае бросить в его сторону равнодушный взгляд. Мы разучились общаться просто так, из любви ко всякой человеческой личности, невзирая на лица и на должности, сознавая только, что все мы братья, образ и подобие Бога. Даже в церкви, в день, когда вспоминаются страдания Спасителя, есть особые места для почетных прихожан - политиков, банкиров и их охранников. Там просторно, все видно и слышно, в то время как остальной народ теснится где-нибудь в притворе, едва различая слова Евангелия. Я понимаю, что это не должно волновать христианина, тем более в такой час. Но от помыслов никуда не денешься. Невольно вспоминаешь благословенные советские времена, когда хозяева жизни, если заходили в храм, то скрывались в общей толпе, чтобы не иметь неприятностей на работе. Другое время, другие нравы, но на душе отчего-то тревожно. Что-то будет, если все пойдет так, как есть... Не дай, Бог!..
"Иуда - предатель, вор и льстец", - так называем мы человека, который три года ходил за Христом, терпел гонения и лишения нищей страннической жизни. Неужели все это время он носил в себе черные намерения? Неужели не мог обогатиться, являясь хранителем казны, а предательство совершил только ради тридцати сребренников? Неужели он не видел чудеса, которые совершал их Учитель, и не слышал небесные глаголы, которые Он произносил?.. Святые отцы говорят, что Иуда был искренним последователем Спасителя, но стал жертвой закона, точнее буквального его толкования. Евреи ждали своего избавителя, но понимали это очень узко: они думали, что он освободит их от римского плена и даст власть над окружающими народами " Моав и Сава дары принесут, а Эфиопия персть полижет". В их голове не укладывалось, что Он может принести свободу от греха и высшую, вечную власть любви. Все ждали царя земного, пришедшего в силе и славе, которй призовет народ к восстанию, а пришел Царь Небесный, кроткий и тихий, который проповедовал силу Божию, которая в немощи совершается, и призывал возлюбить врага. Это, конечно, вызывало ярость и раздражение у народа, особенно у властителей. Иуда был умным человеком, но он, как и другие ученики, думал, что следует за царем Израильским, спасителем нации. Он был искренний патриот и убежденный иудей. Он, без сомнения, любил Христа, но еще больше почитал закон. А в законе было сказано: если кто увидит лже-мессию и убедится в этом, то обязан донести первосвященникам. Даже вознаграждение было точно указано: тридцать сребренников... Думается, воинственному Иуде был не близок мирный Дух его Учителя, но он убедился, что Иисус не царь только тогда, когда Тот накануне великого праздника Пасхи умыл ноги своим ученикам. В иудействе все было строго регламентировано: ритуальное омовение ног должен был совершать последний раб, слуга, но ни в коем случае не господин, а уж тем более царь. Христос нарушил этот закон, чем ввел в смущение всех учеников. Для Иуды же это был крах. Он понял, что Иисус не царь Иудейский и что он, согласно предписаниям закона, должен Его предать суду. Так началась человеческая трагедия, жесточайшая брань между любовью и долгом закона, которая закончилась поцелуем в Гефсиманском саду, и петлей на высохшем дереве...
Я, конечно, не оправдываю Иуду (как это можно оправдать?), но я всегда старался понять его. Каково человеку, которому в истории выпала такая ужасная роль. "Лучше бы ему не родиться..." Страшные слова!...
Мда. Некогда мне в дневнике писать. Как оказалось. А может, просто мыслей не хватает, которыми с честнЫм народом поделиться можно :) Поэтому делюсь чужими :)
ИМХО удивительно актуальное на все времена стихотворение.
Иосиф Бродский
Одиночество
Когда теряет равновесие
твое сознание усталое,
когда ступеньки этой лестницы
уходят из под ног,
как палуба,
когда плюет на человечество
твое ночное одиночество, --
ты можешь
размышлять о вечности
и сомневаться в непорочности
идей, гипотез, восприятия
произведения искусства,
и -- кстати -- самого зачатия
Мадонной сына Иисуса.
Но лучше поклоняться данности
с глубокими ее могилами,
которые потом,
за давностью,
покажутся такими милыми.
Да.
Лучше поклоняться данности
с короткими ее дорогами,
которые потом
до странности
покажутся тебе
широкими,
покажутся большими,
пыльными,
усеянными компромиссами,
покажутся большими крыльями,
покажутся большими птицами.
Да. Лучше поклонятся данности
с убогими ее мерилами,
которые потом до крайности,
послужат для тебя перилами
(хотя и не особо чистыми),
удерживающими в равновесии
твои хромающие истины
на этой выщербленной лестнице.
В минуту жизни трудную Теснится ль в сердце грусть: Одну молитву чудную Твержу я наизусть. Есть сила благодатная В созвучье слов живых, И дышит непонятная, Святая прелесть в них. С души как бремя скатится, Сомненье далеко — И верится, и плачется, И так легко, легко...
Молитва
Я, Матерь Божия, ныне с молитвою Пред Твоим образом, ярким сиянием, Не о спасении, не перед битвою, Не с благодарностью, иль покаянием,
Не за свою молю душу пустынную, За душу странника в свете безродного; Но я вручить хочу деву невинную Теплой Заступнице мира холодного.
Окружи счастием душу достойную; Дай ей сопутников, полных внимания, Молодость светлую, старость покойную, Сердцу незлобному мир упования.
Срок ли приблизится часу прощальному В утро ли шумное, в ночь ли безгласную, Ты восприять пошли к ложу печальному Лучшего Ангела душу прекрасную.
Молитва
Не обвиняй меня, Всесильный, И не карай меня, молю, За то, что мрак земли могильный С ее страстями я люблю; За то, что редко в душу входит Живых речей Твоих струя; За то, что в заблужденье бродит Мой ум далеко от Тебя; За то, что лава вдохновенья Клокочет на груди моей; За то, что дикие волненья Мрачат стекло моих очей; За то, что мир земной мне тесен, К Тебе ж проникнуть я боюсь, И часто звуком грешных песен Я, боже, не Тебе молюсь. Но угаси сей чудный пламень, Всесожигающий костер, Преобрати мне сердце в камень, Останови голодный взор; От страшной жажды песнопенья Пускай, творец, освобожусь, Тогда на тесный путь спасенья К Тебе я снова обращусь.
В дверях эдема ангел нежный Главой поникшею сиял, А демон мрачный и мятежный Над адской бездною летал.
Дух отрицанья, дух сомненья На духа чистого взирал И жар невольный умиленья Впервые смутно познавал.
«Прости, – он рек, – тебя я видел, И ты недаром мне сиял: Не все я в небе ненавидел, Не все я в мире презирал».
1827
Отцы пустынники и жены непорочны, Чтоб сердцем возлетать во области заочны, Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв, Сложили множество божественных молитв; Но ни одна из них меня не умиляет, Как та, которую священник повторяет Во дни печальные Великого поста; Всех чаще мне она приходит на уста И падшего крепит неведомою силой: Владыко дней моих! дух праздности унылой, Любоначалия, змеи сокрытой сей, И празднословия не дай душе моей. Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья, Да брат мой от меня не примет осужденья, И дух смирения, терпения, любви И целомудрия мне в сердце оживи.
Позвонил сегодня один господин, хороший педагог, вместе с ним в одной академии преподавали, - человек образованный, много книг написал, - и битый час говорил мне о том, что парень-то я, в общем, ничего, да только исповедую "старушечью веру". Это удел людей темных и непросвещенных, а мы, дескать, интеллигентные люди, должны из всех религий брать "рациональные зерна", сочетать это с последними достижениями науки, астрологии, йоги и спорта. Только таким образом мы сможем достичь гармонии с окружающим миром и сами с собой. Хотел с ним поспорить, да во время вспомнил, какие дни идут. Отделался общими вежливыми фразами, а про себя подумал, что все это не ново. Вспомнил епископа Василия (Родзянко), академика Раушенбаха, с которыми общался и, можно сказать, дружил. Неужели они были "темными и непросвещенными"?..
Во-первых, это не имеет никакого отношения к Дании. Во-вторых, - никакого отношения к кино. Просто в славные советские времена нужно было обязательно снимать фильмы к каким-то определенным датам: к первому мая, к годовщине революции или юбилею генсека, - это и называли "датское кино". За это хорошо платили и многие мои друзья не пренебрегали таким заработком. Мне кажется, наши честные отцы многое переняли от советского времени. Они также любят напрячь нас, иконописцев, чтобы мы успели закончить икону или роспись к определенному празднику - к Рождеству или Пасхе. Их понять можно, но нам от этого не легче. Вместо того, чтобы внимать страшным и высоким событиям Страстной седмицы, мы ползаем по лесам по уши в краске, судорожно заканчиваем "Страшный суд". Здесь уже не думаешь о чем-то божественном, а просто смотришь, чтобы на руках изображенных людей было нужное количество пальцев, а ноги большими пальцами были внутрь, а не наружу.
Примерно такое же состояние было, когда я служил уставщиком и певчим. Там все мысли о том какую стихиру петь и каким гласом. А все главное остается где-то за кадром. Теперь я уже давно в хоре не пою, чем очень доволен, но молитвы все равно нет. Вот сижу, вожу кисточкой и думаю: когда же, наконец, кончится эта маета, когда припаду, многогрешный, к бессмертному Царю? И так помышляю - никогда... Так устроен человек: душа его вывернута наизнанку, все цепляется за что-то внешнее, даже в молитве. Тот, кто войдет в "клеть свою" и ум заключит в духе, тот победит падшее естество свое и весь этот погибающий мир...
Вечерний звон, вечерний звон! Как много дум наводит он О юных днях в краю родном, Где я любил, где отчий дом, И как я, с ним навек простясь, Там слушал звон в последний раз!
Уже не зреть мне светлых дней Весны обманчивой моей! И сколько нет теперь в живых Тогда веселых, молодых! И крепок их могильный сон; Не слышен им вечерний звон.
Лежать и мне в земле сырой! Напев унывный надо мной В долине ветер разнесет; Другой певец по ней пройдет, И уж не я, а будет он В раздумье петь вечерний звон!
На протяжении всей евангельской истории Христос являет образ смиренного, любящего, кроткого странника. И только однажды, когда застает в храме Господнем торговцев и меновщиков, Он в ярости переворачивает их лотки, берет бич и выгоняет вон и скот, и продающих.
Наше сердце - храм и не все в нем свято и возвышено. Вместо молитвы - вой нечистых помыслов и страстей, вместо покаяния - вожделенный звон монет. Никто не против торговли и богатства. Мы живем на земле и в поте лица своего зарабатываем свой хлеб. Худо, когда обогащение становится страстью, оно как бы прирастает к душе человека и постепенно становится его естеством, а все небесное, божественное, святое тогда является для него чем-то противоестественным, как бы несуществующим. Бог посылает нам знаки и знамения, чтобы проснулась душа и вернулась в первозданное состояние. И, если мы не слышим и не понимаем, если знаем только животные, грубые чувства и страсти, как это было у допотопных людей или жителей Содома, то в полной мере познаем, что значит Божий бич и Божий гнев. Это относится и к частной жизни, и к жизни государства. Так что не станем превращать наше сердце из храма в склад ненужных мыслей, пустых дел, мертвых слов и низменных чувств. Пусть будет оно местом, где никогда не гаснет свет и не затихает молитва...
Чем больше я живу - тем глубже тайна жизни, Тем призрачнее мир, страшней себе я сам, Тем больше я стремлюсь к покинутой отчизне, К моим безмолвным небесам.
Чем больше я живу - тем скорбь моя сильнее И неотзывчивей на голос дольних бурь, И смерть моей душе все ближе и яснее, Как вечная лазурь.
Мне юности не жаль: прекрасней солнца мая, Мой золотой сентябрь, твой блеск и тишина, Я не боюсь тебя, приди ко мне, святая, О, Старость, лучшая весна!
Тобой обвеянный, я снова буду молод Под светлым инеем безгрешной седины, Как только укротит во мне твой мудрый холод И боль, и бред, и жар весны!