за свою жизнь я столько раз запирал чемоданы, провёл столько часов, собирая вещи перед путешествиями, которые никуда не привели, что почти весь день заполнили ремни и тени, потому что при виде чемоданных ремней мне словно бы мерещатся тени, которые истязают меня исподволь хитроумнейшим способом
(с)
кажется, мы всё время ждём
Это цитата сообщения Lunaire Оригинальное сообщение
я боюсь быть тебе таким же ходынским полем, потому что, мой свет, давно уже не летаю
великая одиссея брёвен нашей континентальной северной мечты
потому что мы с самого начала выходим на каждой -дцатиминутной остановке, подпитываясь желанием вживлять во всё окружающее порционные дозы динамизма и всхихикивая в спину маленьким вокзальным людям "рыбакопчёнаярыбааа", проносящим плоские худо сколоченные деревянные лотки, устланные газетами, под днищами поездов с капающим железистым маслом.
потому что мы по-ребячески восторженно подпрыгиваем при виде морошки, вороники и вереска, потому что сидим, укрываясь от ледяного ветра, в углу между монастырскими стенами, в легких юбках по щиколотку, толстых уютных кофтах поверх, платках, которые старят на точный десяток, и жуём хрусткие местные яблоки и пирожки из церковной лавки, а потом засыпаем прямо на каменных избитых ступенях, прислонившись к нагретому солнцем кирпичу, потому что приходит время собирать камни и северный цвет.
потому что проходим в белую ночь через чужой тёмный полутаёжный лес огромный путь до дамбы на большой муксалме, постоянно ускоряя шаг от щекочущего под лопатками чувства, а потом стоим на мысу совершенно одни посреди огромного тёмного нечто. [и ты понимаешь, что оно тебя сильнее (с)]. потому что возвращаемся под утро с избитыми ногами и светящимся сердцем, и пьём горячий лимонный чай в маленькой деревянной комнате с висящими на стене керосиновыми фонарями.
потому что проводим ладонями по шершавым днищам перевёрнутых повсюду лодок, пробираясь через внезапный туман, такой, что не видно собственных рук, потому что танцуем на тёплых палевых валунах в отлив и пробираемся к краю озера в самый рассвет, сидим на причале в одежде, просвеченной солнцем.
потому что потом не остаётся сил, а я продолжаю дорогу и готовлюсь к ней, устало отламывая уголки от треугольничков обветренного чёрного хлеба в фирменном поезде, походящем на рыжую обдуваемую субмарину, потому что потом с десяток часов на машине и распевания шнурова и сукачёва только немного прячут волнение, и под проливным дождём с мелкими градинами в тряпичной колонизаторской песочной сумке через плечо вымокают две керуака, паспорт и самокрутки с пряным верёвочным табаком.
[потому что я люблю слишком многие вещи и просто чумею и зацикливаюсь, носясь от одной падающей звезды к другой, пока не упаду сам. мне нечего предложить кому бы то ни было - разве что собственное смятение (с) on the road]
ни провинция, ни столица. один на другом Акела,
мал меньше мала.
встречают заутренне каждый гудящий поезд по старой памяти,
машут, хрустят подножным брезентом, шершавой рапицей,
да всё промахиваются -
одна другому язвитель в наивном платьице.
какой-то плацкартный её подхватит, конечно, сжалится,
она будет потом месяцами в голубенькой форме плавиться,
всё сердце - щенячье счастье, лоснящаяся, натянутая струна.
через месяц она возвращается.
слушает звонкий джаз, заедает стресс.
Он советует ей молодых отчаянных поэтесс:
в середине ночи, когда накатит, потом наутро.
это держит честь.
чтоб, не дай того, Боже, какая грусть, бытовой эксцесс,
оставляет на полке книг: там тебе "процесс"..
а она говорит: "прочитаю, когда вернусь".
пора признать: я несу отнюдь не тяжёлый крест,
я не вправе испытывать боль и грусть.
а в общем и целом я, словно Брест,
умираю, но не сдаюсь.
(с) ксения желудова
в кортасаровской [62. модели для сборки] имена мужчин и женщин смешиваются с названиями улиц (ну только послушай: телль, селия, или как тебе это понравится - калак, тили кеттл или ещё вот - мистер уитлоу - стоило бы почитать тебе вслух, чтобы произносить это почаще), суетливые сборы или гастрономические запои дают по крайней мере на эти месяцы что-то вроде удобного счастья, ощущения разумной человеческой повседневности, когда начинаешь протягивать всем без разбору свои обветренные самаритянские ладошки. удивительно вдруг остаться в такой степени тишины: смотреть по кругу [марию антуанетту], лёжа вниз головой на краю дивана, зацепившись пятками за спинку, клеить миниатюрную коллажированную кухоньку на вырванные из "молескина" широкие страницы ради.. ну не знаю, снов, похожих на бесконечные виш-листы, в которых я обнимаю С., плачу и она прощает меня, и мне даже не нужно объяснять на словах. ça me coûte tres cher, мон шер, tres cher.
он сказал мне, что построит мост через реку,
и мы сможем уйти отсюда.
я спросила его: "мой дорогой, когда мы пойдём?"
а он лишь отвернулся молча.
до карелии с её ветром воды, до претенциозных чёрных августовских "футляров" залпом успевается всё, так что жаркая усталость отдаётся на тыльной стороне ног до самых коленей, [будто там есть ещё один рот, в который горстями закидывают сладкую карамель (с)]. кажется, что почти весь июнь проходит на площадке за маленьким зданием во дворах общежития на бульваре, напоминающим не то советский чистенький санаторий, единственно без шиповниковых аллей, не то заброшенный непокалеченный детсад, где можно сидеть на бордюре до десяти и, поджав ноги, утопающие в жёлтых ягодах-"серёжках", покрывающих асфальт, пить красное из бутылок и провоцировать всё вокруг. за отсутствием дождя можно по капле выпивать семиутреннее солнце, фееричные исполнения во весь голос [марсельезы] на маленькой кухне, шахматные партии на парапете набережной напротив похожего на арбатский длинного "вернисажа" одинаковых пейзажей и тарелочек на стену, первые заседания в "стрелке" и упорные поиски апельсинового сока во всех без разбору заведениях. всёвсёвсё, только до осени перебросить какой-нибудь мост в то, о чём совершенно непозволительно думать и очень небраво грустить.
  |
Это цитата сообщения Рибике Оригинальное сообщение
пытались придумать красивую ирландскую фамилию и чтоб со смыслом, ненароком сочинили целый список. мои личные фавориты – О’Боже, О’Темпораоморес, О’Многом («-кто это говорит? – это О’многом говорит!») и O’mnomnom, но на варианте «О’курки» нас отпустило.
от русских фамилий мы отказались в самом начале, после блестящего сочетания «Мария-Шарлотта Казус-Кукоцкова».
палевые города, дрянные тряпичные тени
"..конечно, только ты можешь переписывать на арабском в молескин сказку, прости, Господи, "ластик и карандаш" (!!), [потому что там иероглифы красивые].." (с)
через подвешенный на оконной раме витраж июнь выглядит болезненно худым. я зову всё это чистейше вылепленным [нежным авангардом] - прошлое лежит навзничь с открытыми глазами как мертвец - чего уж лучше - только поддержание утренних ритуалов ловли пуха в клетку ладоней, подталкивание муравьиных машин с прищуром сквозь стекло ползущим пальцем, задумчивое разглядывание пришпиленного к стене на булавку чёрно-белого портрета гоши острецова в приспущенной с плеч клетчатой рубашке, с анбеливбл-руками и чёткой картой вен. до конца лета было бы вполне разумным выучиться гаданию по спинным позвонкам и человечьему разговорному английскому. без всяких.
я не знаю, как я этого не видела, и почему
кормить бы небом берлинским стаи своих родных приземлённых чаек, крошить с рейхстага большие клочья: где с облаками, а где - не очень. постричься утром, да вдруг под юношу, ну, чуть длинее - тогда под гея. курить ванильное тягуче-горькое, пить с пузырьками и вкусом грушевым, конечно, лучше, чтоб алкогольное. спать на ничьих и гладких простынях, у них ведь, знаешь, нейтральный запах. смеяться вычурно, чтоб видно зубы (их утром тщательно с зубною нитью я каждый день стабильно чищу). есть только пиццу и профитроли. пускай не рим, но очень хочется. читать поэтов и слушать рок, сидеть, закинув повыше ноги, смотреть сквозь стёкла больших очков. ну и бесстыдно не знать, куда идти.
(с) сестринское
я не знаю, как я этого не видела и почему
кормить бы небом берлинским стаи своих родных приземлённых чаек, крошить с рейхстага большие клочья: где с облаками, а где - не очень. постричься утром, да вдруг под юношу, ну, чуть длинее - тогда под гея. курить ванильное тягуче-горькое, пить с пузырьками и вкусом грушевым, конечно, лучше, чтоб алкогольное. спать на ничьих и гладких простынях, у них ведь, знаешь, нейтральный запах. смеяться вычурно, чтоб видно зубы (их утром тщательно с зубною нитью я каждый день стабильно чищу). есть только пиццу и профитроли. пускай не рим, но очень хочется. читать поэтов и слушать рок, сидеть, закинув повыше ноги, смотреть сквозь стёкла больших очков. ну и бесстыдно не знать, куда идти.
(с) сестринское
Это цитата сообщения навылет Оригинальное сообщение
ты - патока, тёплая патока. горький мёд
твоей слюны густой напоминает: бьорк
"bachelorette" (или что-то еще?) поёт,
а я всё пялюсь в "fade out", где томми йорк
в чбшном видео стёкла неспешно бъёт,
и женщины-лошади скачут. и ты - моё
животное, рвущееся с цепи.
всё. всё. я замолчала.
спи, мое счастье бесстыжее. спи, спи, спи.