весь март мне снятся громкие огненные сны. спустя ровно год атмосфера прошлой весны становится своеобразным запаянным капсюлем, содержимое которого можно время от времени высыпать на ладонь и рассматривать, аккуратно перекатывая между пальцами и близоруко поднося ближе к глазам - повседневный ритуал за отсутствием нового сезона, который можно было бы наслоить сверху. тогда мне начинает сниться, что я хожу в военной форме с уютной тёплой подкладкой - это всё в каких-то далёких выделенных каменных комнатах с кричащими людьми, которые нависают надо мной, будто перед ударом, пока я лежу, съежившись и улыбаясь, и думаю, что наверняка увижу М., что бы ни случилось.
мои волосы меняют цвет
с зеленого, когда я в море
желтого, когда пью чай
медного, когда сплю на коленях у настоящего человека
спелого, когда рычу на деревья
фиолетового, когда лень рассказывать
мнимого, когда летний и не гаснущий
карего, когда шлепаю по лужам
шелкового, когда карий становится заваркой
дождливого, когда лужи исчезают в повторе
алло-мелового, когда смотрю датское кино
да,да
тское
кино
Когда ты устанешь, и глазу станет невыносимо
Смотреть на все эти стройки, высотки и магазины,
Когда все, что твою составляло жизнь, обратится в зиму,
Когда сам ты – сквозные дыры, оплавленные края,
Покидай этот город с зарытыми в нем костями,
Оставляй на откуп царям его и гостям, и
Беги, хотя он по руками и ногам тебя стянет.
На земле не уйдешь из него – так иди за пределы ея.
Ничего земного, весомого, теплого не жалея,
Не тащи в себе и с собой вещей тяжелее
Тебя самого – ни книг, ни лишнего платья,
Ни вины перед прошлым; вообще соберись, не глядя.
Хватит с тебя и того, что от Мурманска и до Рима,
Все, кого любишь, пойдут за тобой незримо.
К счастью или же нет, по пути неизбежны потери -
Ты забудешь свой паспорт где-то в отеле в Канберре,
Беглецом пробираясь от Кордовы до Севильи,
С облегченьем не вспомнишь девушек, что любили.
Но в Нью-Йорке и Пскове, в Хельсинки и Фермое,
Ты узнаешь свой город, выросший за спиною,
Протянувшийся вслед, как липкое за подошвой,
И каким же тебе покажется все ничтожным.
Но, вернувшись в Сорренто или приехав в Локарно,
Или в месте, не отмечаемом на картах,
Может, для человека вовсе не достижимом,
За границами всякого визового режима,
Ты поймешь, что закончилась та городская
Черта, что закончилось все,
тебя отпускают.
И над брошенным телом моим, ты, душа моя,
Постоишь, докуривая.
(Вот тогда-то все и начнется)
каждую ночь я вгоняю в себя песни, как гвозди
морози і люди падають в ожеледицю, матюкаються, ми гуляєм радянською, слабо без куртки? і щоб спокійно. у мене немає куртки.
ходишь, готовишь еду, стираешь пелёнки,
работаешь, чистишь зубы и моешь руки, -
а у тебя в голове проявляются киноплёнки,
бешеные вращаются шестерёнки,
огненные колёса, звенящие мясорубки.
ты перед выходом чистишь себе ботинки,
а у тебя в голове - мерцающие реторты,
сверкающие кинжалы в ожидании поединков;
там на стенки прибиты такие картинки,
такие портреты, такие лютые натюрморты.
ты говоришь, ты шепчешь какие-то мантры -
надо же общаться как-нибудь и с людьми-то,
пока у тебя в голове кувыркаются саламандры
с энтузиазмом котов в середине марта,
пока сквозь тебя прорастают побеги мирта.
который день хожу вокруг бумаги и не знаю как выразить, все что затворилось. пару лет назад я бы уже написала 100500 слов, нарисовала с десяток непонятных скетчей и проблема бы разрешилась сама собой - проковырять дырочку и спустить все на тормозах. а сейчас не получается. не писать слишком давно, чтобы начинать опять.
один заходил в пещеру и пещера превращалась в звезду
второй хватал звезду и звезда превращалась в грязь
один отворачивался от тайн и тайны раскрывались в нём, щелкаясь, обнажая кристаллы
второй подсматривал в замочную скважину и стал просто заложником цунами, которое переодевалось за дверью
один раскидывал зелёные осколочки как и где попало
второй всё подчинял своим схемам
один улыбался воде и вода шептала ему молитву
другой выл на воду и был в ней заперт
им снятся сны разного уровня
над землёй спят моря
подо мной спит земля
на чужих языках
видят сны
семь десятков солдат моей армии
я прикажу им крепко спать и быть готовыми к войне
я прикажу им ждать утра
когда огонь зальет поля
когда взорвется горизонт
и защищаться станет зря
я прикажу поцеловать того
кто от любви погиб
вертикалью штыка
там где жгут корабли
семь десятков солдат моей армии
[целый год говорить на языке арбениной]
в январе сложнее всего оказывается наконец отказаться от историй о жизни талантливых алкашей или каких-нибудь аскетичных умников в пользу маленьких самодельных прошитых бумажных книжечек два на два, в которые кажется возможным вклеить на карандаш всю сокровищную мелочь комнаты, громко декламируя выжимку с корешка старого серого томика [я-знаю-так-много-сильных-трудолюбивых-людей-которые-очень-сложно-живут-которые-страдают-от-одиночества-или-страдают-от-неразделенной-любви-которые-запутались-которые-не-желая-того-мучают-своих-близких-и-сами-мучаются-людей-у-которых-нет-внешнего-врага-но-которые-живут-очень-не-просто-но-продолжают- переживать-желать-счастья-мучиться-разочаровываться-и-опять-на-что-то-надеяться-вот-такие-люди-меня- интересуют-я-наверное-сам-такой], а под вечер подогревать вино. и хотя через пару дней мы оказываемся посреди [арена москоу] в таком виде, что лучшие фэшн офисы мира тут же передрались бы за нас на корню, всё это уже оказывается неважным. можно осаждать новые города, которые ещё не были нами напуганы, и всё время писать и читать.