каждому из ангелов молчания хочется подойти и дать по роже. 

в красную полусухую патер ностер, с нелепым прозвищем [шляпник] и дырами в области лёгких я вешаю на стену новый бумажный со старым керосиновым фонарём и надписью [пустыня не безмолвна] на песочном фоне, соскребаю с груди навязчивое  желание хоть за что-нибудь себя пожалеть и отсутствие видимых на это причин, читаю сонники и гороскопы на-вдруг-чего, давлюсь недосдачей рифм, простудным хрипом, ровняю мимику, верчу блестящий новенький диск с песнями про лампасы и блюзовый дождь, спонтанно записанный тебе - всё ещё у меня - прости господи, задолго до солёного моря, убираю на пыльный верх непригодившийся термос для несостоявшегося чаепития  и как в том фильме пишу на тонкой сигарете имя, загадываю и выкуриваю, чтобы сбылось. меня снимают столько, что, кажется, скоро затошнит от собственного лица с осенне-обведёнными скулами и вечными тёмными глазными кругами.пожалуста, поговори со мной. дада, ты.

я не ебанутый.
меня просто никто по щекам не гладит.
и никто не знает, какую песню я люблю слушать, когда стемнеет.
и хуй кто спросит, блять, что мне вчера снилось.

он вышел на улицу, выкурил сигарету.
вот бы пришла зима и отымела лето.
за эту жару сначала, затем - за слякоть,
потом - за кошек, которых уже четыре.
и он подумал: "может быть, джиу-джитсу?"

давай, светлая: тебе только и остаётся, что обожжённой чужой рукой кожей коптить простыни. и если бисер какой метать, добро - то мелкой россыпью, галькой илистой под ступнёй. привет, родной, я первоклассный клоун. я послужу тебе отличным фоном. по первому дождю всегда имею весьма жалкий вид и простуду. подходим, интересуемся. 

отвесьте мне вон ту осень и катитесь к чёрту.

говорит и показывает

ассоль на антресоль

я б хотела послать всё в жопу. и вот так вот идти по пляжу босиком и в рубашке жёлтой, нерасчёсанной, без макияжа, и орать во всё горло "пошёл ты!", и смеяться, пиная воду, наблюдать, как море дичает, есть песок, ненавидеть чаек - одним словом, сливаться с природой. очумительный плов готов. сядьте, милый, отведайте оного. вам какого чаю? зелёного? мочегонного или же от глистов? я люблю вас до хрипов в сердце. вот, возьмите же полотенце, вытирайте ваш чувственный рот. я хотела б послать всё в жопу, путешествовать автостопом - вот что я бы хотела.

да мне не жалко, слушай: такое было у нас плацебо -
сыпать песок сквозь солому шляпы как в чудо-сито,
пускать в бороздки морскую воду, глядеть на небо.
а, чем болели? - да чуть не "танцем святого Вита".
топтали босыми ногами глину - чертили карты,
глотали, зажмурясь, наживку из звонкой меди
и пёстрых сари, твердя про себя как мантру,
что каждый, кто это видит, потом уедет.
мы с липкой спины собирали в заколку солнце
и пили микстурой степь и слоистый камень,
носили шифон по ночи, а ситец в полдень,
и если не пели громко - хоть намекали.
ты слушай: там можно ласкаться к драчливым кошкам
и брать молоко (дешевле восьми за литр),
пролив мимо кружки, тянуть его понемножку,
зарывшись в осенней вязки вечерний свитер.
не жалко: слушай, что ветер свистел, что травили тали,
что когда уходишь, то море в момент мельчает,
что вернувшись, можно стать стеблем, холодной сталью,
табаком (шоколад нельзя) подлечив печали.

 

[360x480]     [показать]

с кем бы побегать 

пристрели меня, брат, пристрели, ты же дружишь с ружьём,
потому что отсюда никто не уходит вдвоём,
ни линя, ни язя. в одиночку уходят, скользя.
и подолгу молчат. потому что об этом нельзя.
(с) аля ку

а на луне нету школ и на луне не происходят войны, а на луне много столовых, где бесплатные булочки, а на луне живут олени, и их не сбивают машины, когда они смотрят так ласково. даже дети не болеют ангиной. а на луне не промокают ноги и на луне не умирают папы. там каждый сам себе ной. а на луне живут драконы - можешь их погладить.

эх, братец.
 

вот же, думаю, кавай. кажется, Бог немножко получил все мои письма. и, кажется, немножко решил ответить. 

[правда в том, что действует безотказно добродушное "не судьба ведь". прав ты в том, что давно всё сказано, но всегда находится, что добавить. в том, что не был в серьёзных битвах, что никто не будет тебя любить так, как хочешь - так режут бритвой, каждый сам по своим орбитам.
потому и привыкнешь прощаться в спешке, никому не позволишь себя утешить, до тех пор, как боязнь субботы перейдет в синдром выходного дня. знай: порой, чтоб спасти кого-то, нужно просто его обнять.
так, прижав к себе напоследок, исчезают самые дорогие. правда в том, что ты в их числе. что давно не угнаться следом - память тянет назад как гиря, заставляя замедлить бег.
почему я пишу и пишу тебе, если снова прочтут другие?]
 

раскалённый июль, обезболь меня в прорубь.

[500x369]

 

с мира по нитке

наконец, травянистое душное лето добирается и ко мне - сухой колючкой, щекочущей босые ступни, сандалиями с тонкими ремешками и цветастыми рыжими шароварами, холодным пивом на пустом вокзале и феньками на запястьях, пустой электричкой и душистыми яблоками в корзине, мыльными пузырями на заросшей дороге и прищуренными глазами, худыми кошками и танцами востока, билетами к солёной воде. из чехии приезжает ира - подражательно мне хочется звать её сестрой - я участвую в заговоре, и наутро первого дня у двери её дома на асфальте выписано приветствие возвращения от всей цепочки салютующих дорогих. за её отсутствие я отвыкаю от быстрых движений и немного обалдело пыхчу самокрутками на разложенном на полу одеяле. те же чашки, красная черешня на ушах и те же полоски на трубах напротив. по шипящему радио передают землянику, малину, чернику и стыд. и бумажных журавлей. вахмурка?

знаешь, что я тебе скажу: у каждого своя особая рана. объяснить её нельзя: границы, края - всё это чувствуешь (еще бы не чувствовать), но вот рана чего (какого имени, какой розы, какого цветка или хрена) и откуда она - сказать невозможно. поэтому всё напрасно. но мне ещё давно говорили, мол, у тебя странные реакции: иногда о тебе говорят грубые вещи и кажется, тебе бы взорваться, а ты смеёшься, а иногда - ну, сказал человек глупость, или пошлость, или умность (разницы нет), но в любом случае - так, среднюю, ничего, в сущности, обидного: ну не понимает или понимает иначе, ведь на самом деле неважно - а ты взрываешься. и как будто заболеваешь…потому что рана. причём она явно старая, наработаннная (натёртая). всеми дураками, всеми умными, всеми [прекрасными] и [ужасными]… с коростой. да и болит как-то паршиво: по-старому (уже хорошо ведомой болью и беспомощностью), но каждый раз - сильно. объяснять мне это некому. говорить об этом не стоит. однако, я говорю. потому что болит всегда то, что должно болеть. а потом - бац! - и цветёт.

недаром в доме все зеркала из глины,
чтобы с утра не разглядеть
в глазах
снов о чём-то большем

(с)БГ

мы все пробуем рисовать хорошие рисунки, писать хорошие книги, играть хорошую музыку, создавать хорошие проекты и говорить хорошие реплики. но однажды достаточно понять, что мало быть просто хорошим - надо быть еще и в тему.

[580x424]
 

летающий фонарь!

Это летающий фонарь! он работает от того, что фитиль, который горит, греет воду в цилиндре, а она превращается в пар, а пар толкает поршень. Поршень крутит специальный механизм, который крутит пропеллер. И поэтому фонарь летает, пока керосин не кончится. Это очень здорово, когда тысячи таких фонарей будет летать вечером над городом. Только его немного доработать надо: систему клапанов придумать в поршене, ну и вообще внешний вид.
Я схему нарисовал, чтобы понятней было:

1 - это корпус фонаря (например металлический)

2 - это горючий керосин

3 - это огонь

4 - это фитиль

5 - это стеклянная световая часть. Откуда свет идёт

6 - это цилиндр (металлический!)

7 - это вода

8 - это уже пар

9 - это поршень

10 - это шестерёнки и сам механизм

11 - это ремень

12 - это пропеллер
[525x700]