все спали, готовились к работе, а я не спал и хотел провоцировать и говорить умные слова
холмы, на которых мы поджигаем в тоненький дым сухую траву, похожую на мочалку, стоит назвать Свободными. чтобы потом можно было [уйти-размышлять-на-Свободные-холмы] и разлечься на собственном старом пожарище под палящим солнцем, думая о мокрых ногах, дрожащем огоньке, уходящей вдаль палево-болотной глади, наблюдаемой с продуваемой вершины, полевой грозе и ползущем вдоль дороги дыме. там ведь только и пить, скрестив ноги, из чашек без дна.
на кончике мая висит духовный демарш. мне хочется спросить громко и с вызовом, чеканным слогом, выращенным за весну, сваливая в одну кучу разные понятия как понтевен кундеры из [неспешности]: так ли ценятся туман и провокация, как раньше, когда мне доводилось быть причастной? а ведь давно никто не грезил об отплытии к чёртовым матерям на зонтике, перевёрнутом ковшом.
вот мои ботинки японские, штаны английские, на голове - красная шляпа русская, но сердце моё индийское
внутренние жирафы царапают шеи о созвездие индейца. я прячусь где-то под корнями.
и вот, год спустя я - на другой стороне реки, перешла её вброд и словно бы открыта всем сокровищам мира сразу как вполне себе солидная роза ветров на продуваемом перекрёстке. здесь безмятежный, сочно-бирюзовый мистический фраксос фаулза, не выпускаемого из рук до последнего печатного, переплетается со свободными, чуть позабытыми текстами зои ященко - глубоко прекрасной с этими морщинками возле губ в накидке восточного узора, поющей об индии, говорящей об индии. [любого, кто заговорит со мной об индии, я готова крепко взять за руку]. за последним столиком в каминном зале с зеркальными колоннами, цветами в фарфоровой на тонких ножках вазе и изящным гнутым чугуном часов, мы все [пьём из одного ручья] - случайные прелестные как-пить-дать-причастные-к-"белой гвардии"- лесбиянки с широким серебром на больших пальцах и кокетливыми завитками волос на висках, на пару с концертным директором ященко, больше похожей на энергичную поклонницу с лёгким налётом безумства. тёплые улицы заставляют размякать от счастья, продолжаясь завтраками у воды, копиями милле на чудесном 23 этаже новой эпохи, горячим хлебом из маленькой пекарни и каждым из моментов, о которых - ни слова.
какой ты, ебать, молодец! дай я пожму твоё горло.
у весны в этот раз рыбья кровь, но наступит май:
неизбежно, как наступает любой рассвет.
ты давно играешь в слова - так и дальше играй,
потом скажут, был недурной поэт.
до чесотки в горле хочется написать, что звенит трамвай,
но трамваев в округе нет.
где-то небу не по размеру солнце, взятое напрокат;
как в индейской бане, жар усыпляет боль.
горизонт краснеет медленно, как гортань: закат
окунает свежие раны в морскую соль.
алиса давным-давно вернулась назад
и превратилась в ассоль.
(с) кс. желудова
вечером ветреного вторника, непривычно степенно одетая, потягивая крепкий алкоголь и щурясь на фактурных гитаристов, я сижу в нижнем ярусе зала-бара и слушаю для себя новую колоритную сурину с этими цепляющими "песнями для взрослых девочек "- копна пышных светлых волос, красная лаковая кожа и крупные перстни - и ведь пробивающая нежность, а на пару со стихами елены исаевой даже сглаживает усталостный озноб. над головой у нас высокий сводчатый потолок с проекцией "звёздного неба" - полный комплект планет , млечного пути и ощущения волшебства, такого, что даже не очень хочется посмеиваться над импозантным соседом по столу - что-то вроде смеси БГ и заядлого вора-рецидивиста.
после этих девочек начинает казаться, что ты пережил всё, о чём они говорят, пусть им далеко за твои собственные "дцать", начинает казаться, что ты такой же степенный и умудрённый новым спокойствием, и уже не просто сторонне пробуешь на вкус их слова, а участвуешь и можешь бесконечно восклицать [да! дааа!] - и энергично кивать головой.
историй теперь наберётся, пожалуй, на добрую сотню звёздных вёдер. можно больше не ждать подвоха, верить в прекрасное далёко и хранить в виде верёвочных узелков начало - как здесь ещё сыпет последний пенопластовый снег, как мы скрываемся ото всего на свете в [старбаксе], как по ночам из центра живота разливается тепло, как что-то вытесняется вдруг и растворяется во мне как акварель снегом, как я не умею не терять и теряю, как мне хочется скучать о прошлом мае, завёрнутом в кулёк французских свободных мелодий и как я учусь себе это запрещать.
липкие руки - самый большой человеческий грех. воробьи клюют зёрна карманных прорех, и вода тихонько капает с крыш. я могу отдышаться,пока ты спишь. липкие руки - самое страшное из вещей.