В колонках играет - Steve Conte-Heaven's Not EnoughНастроение сейчас - ???В ту неделю, так много лет назад, мне показалось, будто мои отец и
мать дают мне отраву. И даже теперь, через двадцать лет, я не уверен,
что мне ее не давали.
То время всплыло из старого чемодана на чердаке. Сегодня утром я
оттянул латунные застежки, поднял крышку, и из незапамятных времен
пахнуло запахом нафталина; он окутывал, как саван, ракетки без сеток,
поношенные теннисные туфли, сломанные игрушки, поржавевшие ролики. Твои
глаза стали старше, но и теперь, когда они видят снова эти орудия игры,
тебе кажется, будто только час назад ты вбежал, весь потный, с тенистых
улиц и считалка "Олли, Олли, три быка" все еще трепещет у тебя на устах.
Я был тогда странным и смешным мальчиком, и в голове у меня
шевелились необычные мысли; рождал их не только страх быть отравленным.
Мне исполнилось всего лишь двенадцать лет, когда я начал делать записи в
блокноте в линейку, с никелевой блестящей обложкой. Будто и сейчас в
моих пальцах огрызок карандаша, которым я писал по утрам в те дни вечной
весны.
Вот я перестал писать и лизнул задумчиво карандаш. Я сижу в своей
комнате наверху в начале бесконечного ясного дня, щурюсь на обои в
розах, босой, с короткими, похожими на щетину волосами, и думаю.
"Только на этой неделе я понял, что болен, - записал я. - Болею я уже
давно. С десяти лет. Сейчас мне двенадцать".
Я скорчил рожу, закусил губу, посмотрел, будто сквозь туман, на
блокнот передо мной.
"Больным сделали меня родители. И, - я заколебался на миг, но потом
стал писать дальше, - школьные учителя. Не боюсь я только детей. Ни
Изабел. Скелтон не боюсь, ни Уилларда Боуэрса, ни Клариссы Меллин - они
такие же, как всегда. А вот мои дела совсем плохи".
Я положил карандаш на стол. Пошел в ванную - посмотреть на себя в
зеркало. Мама крикнула снизу, чтобы я шел завтракать. Я прижался лицом к
зеркалу, дыша часто-часто, и на нем появилось большое влажное пятно, как
будто зеркало заволокло туманом. И я увидел: мое лицо меняется.
Менялись кости. Глаза. Поры на коже носа. Уши. Лоб. Волосы. Все время
они были мной, а теперь становились кем-то совсем другим. ("Дуглас, иди
завтракать, опаздываешь в школу!") Торопливо моясь, я увидел, как внизу,
в воде, плавает мое тело. Я был заключен в него, как в тюрьму. Бежать
было невозможно. И мои кости в нем двигались, перемещались, менялись
местами!
Чтобы об этом не думать, я стал петь и громко насвистывать, пока отец
не постучал в дверь и не сказал, чтобы я успокоился и шел есть.
Я сел за стол. На нем уже стояли желтая миска с кашей, молоко в
молочнике, белое и холодное, яичница с беконом и поблескивали ножи и
ложки; отец читал газету, мама сновала по кухне.
Я втянул носом воздух. Мой желудок лег, как побитая собака.
- Что случилось, сынок? - и отец на меня посмотрел. - Совсем есть не
хочется?
- Так точно.
- Мальчику утром должно хотеться есть, - сказал отец.
- А ну-ка ешь, - сказала мама. - Принимайся сейчас же. Да
поторапливайся.
Я посмотрел на яйца. Яд. Я посмотрел на масло. Яд. Точно так же, как
и молоко в молочнике, белое-белое и со сливками сверху, и каша на
зеленой тарелке с розовыми цветами, коричневая, рассыпчатая и вкусная.
Все отрава, все-все! Эта мысль металась у меня в голове, как муравьи
во время пикника. Н прикусил губу.
- Что? - спросил, моргая, отец. - Ты что-то сказал?
- Ничего, - ответил я. - Просто не хочу есть.
Не мог же я сказать, что заболел и что болезнь эта от еды. Не мог же
сказать, что у меня это от печенья, тортов, каш, супов и овощей. И я
сидел и не брал в рот ни крошки, между тем как мое сердце стучало все
сильней и сильней.
- Ну ладно, хоть молоко выпей и иди, - сказала мама. - Отец, дай ему
денег на хороший обед в школе. На апельсиновый сок, мясо и молоко. Но
никаких конфет.
О конфетах она вообще могла бы не говорить. Ведь этот яд самый
страшный. До конфет я не дотронусь больше никогда в жизни!
Я перевязал ремнями книги и пошел к двери.
- Дуглас, ты не поцеловал меня, - сказала мама.
- Ой, - отозвался я и, волоча ноги, подошел и поцеловал.
- Что с тобой творится? - спросила она.
- Да ничего, - ответил я. - Пока. До скорого, пап.
И мать и отец ответили. Я зашагал в школу, и каждая мысль моя была
криком, посланным в глубокий и холодный колодец.
Сбегая в овраг, я ухватился за толстую плеть дикого винограда,
свисающую с дерева, и, оттолкнувшись от земли ногами, качнулся далеко
вперед. Земля ушла у меня из-под ног, я вдыхал прохладный утренний
воздух, сладкий и пьянящий, и закричал от восторга, и ветер
Читать далее...