Парк имени Синей птицы.
Правды белой, правды черной не узнаю –
Сочиню тебя и снова потеряю...
«Братья Грим»
Хлеб кончился. Но самое страшное - кончились сигареты.
Танины-Надины жалобные лица примелькались во всех курящих комнатах.
Попахивало великой депрессией. Девки весь день лежали на кроватях, созерцая свое женское одиночество. Еще немного – и, чего доброго, пойдут воспоминания.
На столе депрессивно громоздилась грязная посуда. В окно сочился коричневый февральский день.
Совсем уже было офонаревшая мышь в шкафу угомонилась – видимо, ушла искать сытой жизни.
- На-адь, - меланхолично начинает Шашкина.
- У?
- Я вот думаю... Может, на нас порчу навели?
Надя вздыхает, отрываясь от зеркала-«прыщедавилки».
- Может быть.
- Надь, со мной даже на улицах никто уже не знакомится. Понимаешь? Хоть бы чурка какой-нибудь в троллейбусе выпялился. Нет! На нас уже даже собаки не лают.
- Конечно. А ты посмотри на меня. Вот, посмотри, это что такое? Потухший взгляд, опущенные плечи... Морщины! Тань! Морщины. А кожа? Как будто утюгом прошлись. Нет, - Надя качает головой с выражением человека, не пытающегося закрыть глаза на горькую правду. – Правильно Пашин про нас говорил. Мы стареем. Это надо признать. Мы не ко-ти-ру-ем-ся. Ленч, хватит ржать.
- Да! Да! Понимаешь... – Шашкина вскакивает на кровати движением тигрицы в тесной клетке, тут же выпуская мысль из рук и беря вместо нее со стола щипчики для бровей. – Да... – Вздох. – Никто-о... Никто уже не обращает на нас внимания. Я вот, например... Да... Одним словом, вот такие вот дела...
Вечером они куда-то свалили, а потом смерчем ворвались в комнату, гогоча, бухнулись передо мной на колени, стали хватать за руки.
- Вы че, сбрендили совсем?
- Ленч... Ну пожалуйста... Пжелста, пжелста... – гнусавила Надя, подражая Пашину.
- Офигели, что ли? Ну куда я сейчас пойду?
- К Пете! К Пете! Ну пжелста... Ну Ле-енчик...
- Ладно. Но только в последний раз! Теперь уже точно!
Я надела свою обычную каменную рожу и отправилась стрелять сигареты.
В коридоре было холодно и пустынно. На кухне в дымном одиночестве курила Русская шалава. Русская шалава звалась так потому, что училась на русском отделении в противовес своей соратнице с романо-германского – Немецкой шалаве. Романо-германская шалава была веселее и легкомысленнее. Русская – сумрачнее и прожженнее. Она уставила на меня влажные цыганские глаза и начала объяснять, что сигарета у нее последняя («А ты разве куришь?» - «Нет, просто стреляю») и что вообще она сидит без копья, домой не может уехать из-за пересдачи, преподы – ископаемые изверги... В общем, все как всегда ужасно. Полная... И представляешь, что у меня Саша вчера вытворил...
В такие моменты я автоматически отключаюсь и начинаю думать о чем-нибудь фиолетовом. Например, о том, что я не видела тебя восемнадцать дней. И это странно. Это очень странно. Ожидание накапливается каплями, настаивается, как лекарство для старости (пять капель, шесть, восемнадцать утром до еды и вечером, все равно умирать). Или как вода из незакрученных кранов, древняя китайская пытка, кап, кап – и вот уже море, море ожидания, оно обступает тебя, ты поджимаешь ноги, закрываешь глаза... Открываешь – вокруг плавают обломки твоей реальности: колченогие стулья, потерянные перчатки, набухшие листы курсовой, остатки денег... И вот ты уже по щиколотку, по колено, по грудь в ожидании, а оно все прибывает, прирастает пустыми днями... Его темная соль давит на виски...
Вода уже подошла к подбородку, когда в кухню впорхнула Роки. Райская птичка. Радужное оперенье. Блестящие коготки. Серебристые губы. Ресницы как ветви, согнутые под тяжестью синего снега.
- Прекра-асно, - объявила Роки, лукаво оглядывая наш дуэт с Русской шалавой.
У Роки были сигареты, в чем она со вздохом призналась. Русская шалава как-то незаметно испарилась вместе со своими проблемами, Роки угнездилась на столе, Надя заняла позицию у плиты. Я забралась на подоконник, чтобы сверху наблюдать, как в сумраке кухни восходят красные звезды. Табачный дым прочно въелся в мои волосы, ладони, душу – этот слезоточивый дух посиделок-откровений, кухонных или балконных, запах чужих проблем, чужого одиночества, ослепительных ночей без продолжения, незапланированных беременностей, отключенных третий день телефонов, ночных разборок, дешевой романтики, всех чужих осточертевших тайн, поверяемых после фразы: «Пошли покурим... Ну просто рядом постоишь...» И ты стоишь. Дышишь чужими историями. Они пахнут «Winston» суперлегкими, от них слезятся глаза и пустотой набухает, тяжелеет душа.
Роки вела войну против Чечни. Чечня была страшна на лицо, неряшлива и никогда не ходила поодиночке. Она любила шумные сборища. Чечня в гостях вела себя как хозяйка, захватывала комнаты, в том числе и трешку у Роки
Читать далее...