После ужина мы собрались у Романова.
— Начну, — сказал он, — с двух событий, которые журналисты называют «жареными фактами». Хотя первое событие правильнее было бы назвать фактом мороженым. Вот эти события: «Рассказывают, что в декабре 1928 г. на Красной Горке (Карелия) заключенных в наказание (не выполнили урок) оставили ночевать в лесу и 150 человек замерзли насмерть. Это обычный соловецкий прием, тут не усумнишься. Труднее поверить другому рассказу, что на Кемь-Ухтинском тракте близ местечка Кут в феврале 1929 г. роту заключенных, около 100 человек, за невыполнение нормы загнали на костер, и они сгорели». [1]
Едва Романов умолк, Семен Никифорович воскликнул:
— Параша!.. Да нет!.. Чистый свист! — и вопросительно посмотрел на Назарова. Тот кивнул:
— Ага! Лагерный фольклор в чистом виде.
(На колымском лагерном жаргоне «параша» означает недостоверный слух. А «свист» — преднамеренное вранье). И все замолчали… Романов обвел всех взглядом и сказал:
|
Латынь на каждый день:
Te accersi favitores mei feras esse — «Ты втираешь мне какую-то дичь» In me est malo animo. Salve, fervidum vinum — «Настроение под ноль. Здравствуй, крепкий алкоголь» Quid ibi ucrainis est? — «Че там у хохлов?»
Vita, heus, vel mentulam teneas — «Эх, жизнь, хоть за х*й держись» Zenais, futuebam matrem tuam! — «Зина, ну *б твою мать!» Sero discursare est — «Поздняк метаться» Si inverecundus nimis es, nihil est infectum — «Нет ничего невозможного, если ты ох*ел до нужной степени» Nullus est enim — «Ибо нех*й» Ad hanc merdam nimis vetus sum — «Я слишком стар для этого дерьма» |