Как же это готично... *)
*думает, что на месте Клауса не была бы так вежлива со взрослыми*
Warning: этот пост содержит скрытую рекламу Лемони Сникета.
Если вы ищите приятную и жизнерадостную книгу, никогда - никогда! - не заходите СЮДА
Иногда в голову приезжает Глупость. Притащит с собой два чемодана Лени, сакво-яж Чумных Обрывков Мыслей, ридикюль Ничегонеделанья и огро-о-омный портфель Ни-чегонедуманья. Глупость похожа на толстую тетку в серо-синем платье в горошек с круг-лым кружевным воротником и с гигантской зеленой шляпой на голове, украшенной пест-рой охапкой искусственных цветов. На правой руке у нее розово-голубые часы без стре-лок, а в левой руке она держит клетку, похожую на птичью. Сквозь алюминиевые прутья смотрят пульсирующие ярко-розовым светом глаза чудо-зверя: с головой кошки, с крыль-ями летучей мыши, на птичьих лапах, покрытого не то шерстью, не то чешуей, а не то и совсем перьями.
- Крлвзнмс! – кричит зверь, выбрасывает вперед длинный язык, и раскачивается, повиснув на нем.
Это – Навязчивые Бессвязности. Пытаешься накрыть зверя платком, но он и в тем-ноте продолжает, надрываясь, выкрикивать:
- Какая там математика!.. приводя тем самым в недоумение!.. Я никогда!.. полови-ну! Скумво р-л-эз!
Или вдруг:
- О-о-о-а, унгцмврлщндра! Умц, умц, умц. Тл-щ.
А Глупость уже катит кресло-качалку, устраивается в голове, расклеивает по сте-нам фантики от конфет и обертки от жвачек, долго любуется на них, а потом насыпает на бумагу сушеный укроп, скручивает папироску и закуривает. В горло ударяет острый дым:
- Кх, кх!
Тогда Глупость со злостью топчет папиросу и с полчаса сидит в кресле-качалке, распевая вокализы и придумывая, чем бы ей заняться.
А потом находит для себя занятие трудное, но необыкновенно веселое и занима-тельное.
Начинает рвать мысли на мелкие кусочки. Как лист тетрадки для эксперимента по физике. Кусочек за кусочком, и вот уже мысли разорвались на десятки, сотни, тысячи час-тей, вот они хаотично метаются, сталкиваются, слепляются друг с другом совершенно разные части… все метаются и метаются, а потом соединяются в один большой шар, ко-торый все продолжает менять свою форму, а затем… превращается в другую точно такую же Глупость. И обе Глупости ухмыляются и идут пить чай с горчицей.
...Откуда-то слева доносилось пение. Я с удивлением отложила книжку и выглянула из трубы, где пряталась от серой пустоты и посторонних глаз. Каким же неуместным казался в пыльном бетонном городе этот чистый детский голос! Он был звонким и стремительным, похожим на скрипку, Альнойну, которая была у меня когда-то и которую я сама сожгла на костре, сквозь слезы глядя на пламя и вдыхая едкий дым. Как мне хотелось протянуть руки к огню, достать почерневшее тело, приладить к смычку конский волос и стать одним целым вместе с этой тревожной музыкой; закрыв глаза и водя по струнам смычком, путешествовать к далеким мирам, проплывать по трубам органа, стелиться туманом по траве, видеть рождение нашей Планеты и следить за круговоротом галактик, чувствуя, что все мироздание пронизывает невидимый стержень гармонии Вселенной... Но я стояла около костра и завороженно смотрела, как обугливается гриф, как чернеет корпус, и на нем загораются маленькие язычки пламени. Нельзя. Нельзя украсть музыку. Нельзя, чтобы скрипка досталась и м.
Пение становилось все тише и наконец прекратилось. Я увидела светловолосого мальчишку лет тринадцати, в коротких джинсах и с красной косынкой на шее. И, что самое удивительное, он бежал босиком, взрезая пятками лужи и оставляя в воздухе тысячи брызг. Казалось, он совсем не боялся кислотного дождя, и даже успел проделать какое-то сальто, перепрыгивая от одной лужи к другой. Я никогда прежде его не видела, но сразу поняла, что это Кибальчиш.
Поравнявшись со мной, он прекратил свои прыжки и около минуты стоял неподвижно, глядя на меня. Глаза у него были голубые с черным ободком, а по подбородку острой линией проходил тонкий шрам. Пшеничного цвета волосы спускались волнами почти до плеч, а из кармана джинсов была видна губная гармошка.
«Пойдем», - коротко сказал Кибальчиш.
«Кислотный дождь», - возразила я.
«Нет», - сказал Кибальчиш. А потом добавил: «Просто ты в него не верь».
Тут я заметила, что он ни нисколько не промок, не считая брызги от луж.
«Пойдем», - повторил Кибальчиш. Я закрыла книжку и послушно пошла за ним, ничего не спрашивая.
Мы шли по таким улицам, каких, казалось, уже давно нет на свете; проходили мимо парков и заводов, которых, я готова поклясться, никогда раньше не видела. Названия улиц, номера домов и лица с плакатов на афишных тумбах сливались в образ какого-то забытого видения или сна из детства. Некоторые улицы, вымощенные булыжником и усеянные бурыми мокрыми листьями, напоминали швейцарский городок в канун Дня Всех Святых (я читала об этом в сказках), где в каждом темном уголке прятались стаи пугливых привидений. Другие, со светящимися огнями кондитерских, огромными сугробами и стремительным вальсом снежинок в свете фонарей, должны были находиться не иначе, как в Санкт-Петербурге. Мы проходили мимо одиноких африканских хижин и холодных фьордов с драккарами, через пустыни и тайгу. С удивительной скоростью сменялись день и ночь, весна и осень, разные страны, времена и эпохи, хотя, казалось, мы шли не больше часа. Но я ничему не удивлялась, потому что со мной был Кибальчиш, потому что
Асфальт нагрелся, и можно было идти по нему босиком, разглядывая свою тень и срывая на ходу тонкие стебельки травы. День незаметно подходил к концу, и ярко-оранжевое солнце нагревало затылок, прогоняя меня из этих мест все дальше и дальше. Я отворачивалась, чтобы не смотреть на закат и не чувствовать ту нестерпимую тоску и безысходность, которую он каждый вечер приносит с собой. Мимо проплывали фермы, покосившиеся крыши деревенских домиков, несколько раз я видела венки на дорожных столбах... Изредка встречались тракторы и грузовики, черно-белые клавиши мостов и указатели с названиями речек... В другое время я бы с радостью все это сфотографировала, но сегодня у меня совсем не было сил.
Темнело. Загорались звезды. Вся дорога погрузилась в какую-то всепроникающую тишину, не слышно было даже цикад. Подул холодный ветер, и мне стало не по себе. Как в детстве, когда кажется, что в огромном, темном лесу ходит Кощей, сжимая свой ларец тонкими пальцами и подстерегая заблудившихся путников. Вот и теперь я совсем одна на ночной дороге, а лес уже превращается в страшный сказочный дворец, луна становится ярче и больше, а столбы кажутся разрушенным частоколом...
И тут я увидела летящую птицу. Ее синие, золотистые, белые, зеленые и пурпурные перья, казалось, светились изнутри. Вся она была похожа на разноцветный луч радуги. Казалось, что она самая красивая птица в мире, только вид у нее был грустный. И она совсем меня не боялась.
Птица покружилась и опустилась ко мне на плечо.
- Ты не видела павлина? – спросила она.
Я удивилась вопросу и ответила, что нет.
- Жаль, - вздохнула птица. – Совсем не видела?
- Совсем.
- Жаль, - повторила птица и снова вздохнула. – Поверишь или нет, но уже несколько веков ищу его. И не нахожу.
- Зачем?
- Чтобы он вернул мне мои красивые перья.
- Но у тебя очень красивые перья! Красивее, чем у павлина!
- Ну, здравствуй, хозяин! – монстр ухмыльнулся и налил Виктору пунша. - Кто бы мог подумать, что через два века мы снова встретимся – я и мой создатель.
Папа говорит:
«Пашка ушел за сигаретами».
Надо понимать:
«Бабушка вроде бы пришла в более-менее нормальное расположение духа».
Папа говорит:
«Пойди выпей Доместос».
Надо понимать:
«Я купил тебе йогурт, он на столе».
Папа говорит:
«Тебе из милиции звонят»
Надо понимать:
«Там снова звонит не знаю кто, не знаю зачем, возьми трубку».
Папа говорит:
«Слезай с забора»
Надо понимать:
«Соизволь отойти, мне тут нужно кое-что достать. Гы-гы, а помнишь «Убить пересмешника»?..»
Папа говорит:
«Я в твоем возрасте вообще не красился!»
Надо понимать:
«Да отойди же наконец от зеркала!»
Папа говорит:
«Даниссимо, перемешанное с Доместосом»
Надо понимать:
«Как меня достала эта реклама!!!!!»
Вот и закончилась зима.... и рождественская сказка.
А я ничего таки по-настоящему хорошего, настоящего не сделала....
Это цитата сообщения Демон_Сказочник Оригинальное сообщение
Ты преручил меня.
Мой маленький принц, я скучаю по тебе. Я так давно тебя не видел. Между нами расстояние в 11 лет и сотню сотен километров.
Мой маленький, нежный принц, какой ветер сейчас играет с твоими волосами? какие животные тебя окружают? в какую розу ты влюблён?
Твоё живое воображение не сможет представить себе ту бездну боли, отчаяния и тоски, которая живёт во мне.
Сказать, что мне тебя не хватает - значит соврать, потому что я просто не могу без тебя.
Возвращайся, мой маленький принц.
Вечно твой, отчаянно рыжий лис.
Вот мое Солнце: возьми, это твое!
Цой.
Приходи ко мне в гости, в мою Бесконечность, где Промежуточный Мир и поле с ромашками. Посреди поля кто-то построил одинокий небоскреб, и вывел белой краской на кирпичных стенах: «Истина». Наверное, это осколок одного из тех миров, покинутых людьми, которые разлетаются на маленькие кусочки, не выдерживая пустоты внутри себя. Но мой осколок почему-то оказался живым. Я знаю, что он бывает рад, когда я возвращаюсь из полета через айхун и другие измерения на свою крышу, где сквозь бетонные блоки желтыми островками растут одуванчики. Здесь нет ни людей, ни машин, ни шумной и пестрой суеты человеческого мира. Только ветер колышет растения, летают внизу бабочки и проплывают мимо облака. На них можно кататься и даже прыгать, подбрасывая вверх клочья белой дымки. А если пролететь мимо желтого подъемного крана, на нем останутся блестящие капли. А потом можно спуститься по крану вниз, цепляясь за ржавые перекладины с облупившейся краской и прижимаясь щекой к горячему металлу. Там, внизу, в зарослях крапивы и ромашек, лежит моя гитара. Струны нагрелись на солнце, а на корпусе несколько царапин, но все равно она звучит чисто и гулко. Я сыграю тебе свои песни, и ты тоже что-нибудь споешь. А потом я научу тебя лезть вверх по стене. Это несложно, если не бояться. Мы снова залезем на крышу и будем долго разговаривать, болтая ногами и подбрасывая мелкие камешки, а затем ловя их. И ты будешь смотреть мне в глаза, а ветер будет трепать твои волосы. И мне будет немного страшно так сидеть рядом с тобой, а внутри все будет замирать. Ты спросишь, что будет, если спрыгнуть с крыши на землю. "Ничего", - отвечу я и спрыгну. А потом опять заберусь наверх.
- Ты понимаешь, что это значит? – спросишь ты.
- ...Я умерла, да?
А ты будешь молчать и теребить пальцами одуванчик.
- ...Но ты все равно приходи иногда, ладно? – скажу я.
И буду долго смотреть на желтый пылающий шар, пока перед глазами не поплывут разноцветные круги, а потом возьму его в руки и протяну тебе. Ты, конечно, не захочешь брать, но я скажу, что тебе оно нужнее. И босой ногой нарисую в пыли три иероглифа. «Уоо ай нии», - прочитаешь ты мое послание и улыбнешься.
- Приходи, - скажу я.
- Приду, - ответишь ты. И вернешься в свой мир. Надолго или нет, - не знаю, здесь нет времени. А я снова прыгну вниз, и бабочки будут задевать крыльями лепестки ромашек, а цикады трещать, заполняя своим пением тишину.
Тигр сейчас - Черный, веселый и таинственно улыбается!
- ...Рождество, сэр!
- Знаешь, в магазине на углу лежит огромная индейка?
- Которая больше меня?
- Вот именно! Ведь ее еще не продали?
- Нет, сэр!
- Чудный мальчик! Тогда пойди и купи ее.
- Ага: ну конечно, сэр!
Усмешка.
- Держи!
Звон падающей монеты!
- Ух ты! Спасибо, сэр!
- И если прибежишь за двадцать минут, получишь шиллинг!
- Я мигом, сэр! С Рождеством вас, сэр!
Стук ботинок. Смех.
Счастливый смех.
Духи больше не вернутся.
- С Рождеством вас!! С Рождеством всех!!
полной темноте, нарушаемой лишь фосфоресцирующей белизной сугробов и тусклыми островками фонарных лучей, падал снег. Мало кто знал, что этот снег хранил в себе отблески сегодняшнего солнца, которое, пробивая насквозь окна опустевших зданий, отражалось в окнах и крышах, тут же превращаясь в тысячи точно таких же солнц и, может быть (кто знает!), создавало новые миры.
А сейчас маленькие отблески его света падали пушистой метелью на шарфы и шубы, сумки и чемоданы, взъерошенных кошек и первоклассников, замерзшую землю и костер. И непонятно было, то ли это снег, то ли суирлики снова танцуют, то ли это звезды стали пушистыми и колючими...
И тут все люди стали превращаться в йети-йети. Таких же молчаливых и заснеженных, медленно идущих наощупь по вечерней улице. Только сами они этого не замечали.
А в далеком зале из хрусталя сидел небольшого роста старик и с улыбкой поправлял свои седые, собранные на затылке волосы. Вокруг него кружилась стая то ли светлячков, то ли снежинок. За столом сидели три духа и королева Шмё.
- Пятьдесят семь...
Молчание, только воздух дрожал, словно не зная, какой из миров ему показывать.
- Пятьдесят восемь...
Все часы, находившиеся в зале, задрожали. Бесчисленные стрелки, шестеренки, все немыслимое количество часов всех видов, стилей, размеров и эпох...
- Пятьдесят девять...
Бом. Бом! Бом!! Казалось, хрустальные своды потолка не выдержат. Бом, бом, бом! Все звонило, шумело, било, гудело, стучало... Бом, бом, бом!! Как будто голоса миллионов колоколов ворвались сюда, в каждую маленькую часть этого зала, в пламя свеч на елке, искры огоньков, черные точки на крыльях королевы... Бом, бом, бом!!!
Старик Время улыбался.
игра моей флейты для тонкого слуха
звериного уха, что ловит
тончайшие шелесты духа стиха...
я приготовлю для кражи все, что важного есть у меня:
все, что горит - для огня.
все, что болит - для врача,
не плача и не крича, соберу воедино жизнь для палача.
Мне не страшно...
Настроение сейчас - рождественское
Однажды в декабре пришла весна. Она пришла ненадолго, всего на один день. Не-бо покрылось разводами мрамора и голубой акварелью, капли вчерашнего дождя на деревьях были похожи на осколки зеркал, на примерзшей было земле зеленела трава, а в весенне-декабрьских лужах отражались крыши и провода.
Как ни странно, в этот день не видели ни одной полудницы. А они просто испуга-лись Солнца. Оно было в этот день необычайно живым и ярким; на одни предметы оно бросало островки желтых лучей, пропуская очертания сквозь теплый фильтр, другие же оставляло в причудливых сплетениях темноты.
А за минуты до того, как на серебряные окна легла тень Медного Королевства, по небу пролетел
...Белый Дракон Счастья.
А вы знаете, что внутри крана живет седой усатый мотоциклист, и когда мы включаем кран, он заводит свой мотоцикл и разъезжает по трубам: «увж, увж, увж, вр-р-р! р-р-р-ру-у-ур, ву-у-у-ур-р-р!!». Он носит волосы до плеч и прицепляет к поясу джинсов гремящие связки ключей и отверток.
слышишь, как двигаются тучи?...
посмотри, это не ты стоишь вон там у заброшенной теплицы?...
я рада, что ты снова есть.
Подходя к двери, я услышала, как испуганно зашевелились вещи.
- Это я, - сказала я, входя в комнату.
Книжная полка качалась в нерешительности, как маятник, из стороны в сторону, сбрасывая на пол тома «Рэдволла» один за другим. Фарфоровый тигренок дергал литов-ского курильщика за усы, а тот отвешивал ему подзатыльники, «Занимательная арифме-тика» два раза облетела люстру и с размаху упала на ковер.
Королева Шмё сидела на грифе гитары и внимательно меня рассматривала. Не-сколько Шм раскачивались на люстре, остальные выглядывали из корешков книг.
- Пароль? – спросила Шмё, изящно изогнув один из усиков.
- Лерыхсмур.
Королева изобразила заинтересованно-довольную улыбку и нарисовала в воздухе какую-то руну. Божьи коровки одна за другой выбегали из своих убежищ и будили за-снувшие вещи. «Бесконечная история» перекувыркнулась в воздухе, захлопала страница-ми и полетела в направлении шкафа. Литовский курильщик поднял одну бровь и выпус-тил струю дыма в тигрёнка. Тот закашлялся, подпрыгнул и уцепился одной лапой за люс-тру, оставляя на рыжей ткани полоски от когтей.
- Ну и напугала же ты меня, - сказала Шмё, усаживаясь ко мне на плечо и доставая кальян.
- Ты прямо как Синяя Гусеница.
- Ну вот, опять меня с кем-то сравнивают, - обиделась Шмё. – Хотя в чем-то ты и права. В любом случае, я думаю, ты будешь не против, если я включу темноту, – зая-вила королева, изобразив на этот раз такую улыбку, которая, наверное, называется «ожи-дание реакции».
- Пожалуйста, включай.
И темнота включилась. Она была совсем черной и мягкой, похожей на запах воско-вых свечей и меццо-сопрано. Прямо по темноте шли несколько Шм и пели (я не различала слов). Переплетенные ниточки крыльев цветом красной меди как будто горели изнутри, словно фантастические светлячки или огонь за дверцей печки. Каждая божья коровка держала спичку – они пылали, как факелы, но почему-то не сгорали до конца.
Шм образовали полукруг и теперь размеренно двигались по нему в такт словам песни. Они же танцуют!
- Они же танцуют! – сказала я Шмё, которая по-прежнему сидела у меня на плече и улыбалась взъерошенной улыбкой.
Шмё меня не слышала. Сложив лапки, она раскачивалась и пела:
"Mein zweites Herz - sei unbesorgt
Ich deck' dich taglich zu
Beschutze dich - so wie du mich,
Mein zweites herz, mein schwarzes herz..."
Древний монастырь. Никого. Витиеватая решетка, деревянные полы и стоящие в ряд шкафы цвета меди.
Восьмилетний мальчик, он играет с монахами. Неосторожное движение, пожар. Но его не пытаются потушить, потому что так и должно было произойти...
Настроение сейчас - надоело стоить из себя кого-то
Ненависть. Маленький черный зверек по имени Шенур, сжимающий в мышиных лапках окровавленный скальпель. Пушистый и взъерошенный, как замерзший котенок с горящими желтыми глазами.
Я знаю, что люди умирают от ненависти. Но все равно, зверек, сделай еще несколько надрезов у меня на сердце. Падаю или поднимаюсь? Наверное, просто прячусь изнутри.
Кровь. Как больно...
Пусть только останется надежда. Почти незаметный, мрачноватый, но прекрасный огонек – воспоминание о том, чего нет, но что было всегда.
Сквозь мое тело прорастают цветы. Лучше закрыть глаза, чтобы не видеть этот пестрый фальшивый мир.
Темная кровь. Красное на желтом. Кровь и одуванчики...