[232x232]Он стоял на краю крыши с сигаретой в зубах и пытался закурить. Ветер тушил спички одну за одной. Выдохнув слабый дымок они падали, кружась в вихрях у кирпичных стен.
На нем было коричневое пальто, застегнутое на среднюю пуговицу. Оно развивалось на ветру и создавало романтический образ, как в кинофильмах (если бы кто-то наблюдал со стороны). Внизу все казалось маленьким. Редко проезжали машины. Был виден только небольшой участок шоссе, а остальное – ноябрьский лес, мрачный и неприветливый. Там, далеко внизу, между деревьев виднелись грязно-желтые поляны опавших листьев, а на полянах – сероватая слякоть.
Было холодно, ветер неприятно колол кожу. Ему интересно было наблюдать за происходящим внизу. Какой-то человек показался на краю шоссе, пересек дорогу и скрылся в лесу.
Порезы на левой ладони сильно болели и до сих пор кровоточили сквозь бинт. На пальто с левой стороны висели маленькие струйки запекшейся крови.
Он ступил на бордюр крыши и сделал несколько шагов по самому краю. Новая порция адреналина втекла в сердце, стало страшно.
«Страх – слишком общее чувство, чтобы им можно было определить степень опасности», - подумал он: «Ведь мне сейчас никто не угрожает, я полностью контролирую свои действия, а страх есть. И сегодня вечером был страх, не сказал бы, что сильнее, чем сейчас, но был, но ведь тогда было по-настоящему опасно».
Правой рукой он залез в карман и достал складной нож, на рукоятке которого в ложбинах узоров оставались следы крови. Несколько секунд согревал рукоять, потом открыл его и внимательно посмотрел на лезвие. Метал у ножа был достаточно мягкий, клинок немного шатался из стороны в сторону, был весь в зазубринах от неумелых действий напильником и точильными брусками.
Отойдя пол шага назад, чтобы случайно не потерять равновесие, он сильно замахнулся и швырнул нож в сторону леса.
Обычное утро обычного дня. Под нервный звук будильника приходилось вставать, проходить дальше по комнате, шарить рукой в темноте по столу, забитому разными бумагами и быстрее, быстрее искать его, возмутителя тишины. «Еще же темно за окном, не может быть такого, чтобы уже 8 часов утра! Ну хотя бы еще полчаса поспать!» В те дни, когда особенно обязательно надо было рано вставать, перед сном он клал телефон не рядом с собой, а на столе, за несколько шагов от кровати, для того, чтобы услышав его шум не выключить сразу, лежа в теплой постели, а на автомате встать, пройтись по холодному полу и только после этого осознать, что все, отступать некуда, уже встал, теперь нужно одеваться. Таков был сегодняшний день. Суббота.
Стакан апельсинового сока с бутербродом на завтрак, носки и брюки на ноги, майку и свитер на тело. Дальше нужно было надевать ботинки и пальто и выходить на странную сумеречную улицу.
В субботу с утра только малая часть населения города готова жертвовать своим сном ради благих целей. Это утро не было исключением. Водитель-таджик всеми силами пытался отыскать хоть каких-то пассажиров, останавливаясь на каждой остановке, даже если его об этом никто не просил. Не смотря на почти пустую дорогу, автобус шел с опозданием. «Козел! Хотя его тоже можно понять.»
[314x450]...А дальше - только тишина,
И вдрызг растерзанная осень
Нас кривопадным ливнем скосит,
Сотрёт со стёкол имена.
А дальше - мир. Пустой-пустой.
И купол неба. Не прозрачный,
Но чёрно-серо-сыро-мрачный...
А помнишь, был он голубой?
Декабрь сколотит нам гробы,
Обрежет провод телефона;
Ты смотришь в потолок влюблённо,
Ведь мы - совсем уже не мы.
И сны - совсем другая явь -
Обманом пёстрым искалечат.
(Ты помнишь, князь-то мой - далече,
Куда добраться только вплавь).
Там, в пост-ноябрьском бреду,
Рисуем не-чужие лица:
Не сбыться им... не впору сбыться.
А я всё жду. Я жду. Да, жду...
Чего? Зачем? И чья вина
В таком кощунственном двуличье?
Жестокость. Гордость. Безразличье.
И дальше. Только. Тишина.
13 декабря.